Ночи не было конца. Густой, липкий туман постепенно закрыл все...
Очнулся Трофим в шалаше, укрытый сеном. У изголовья сидела Вера Федоровна и украдкой смахивала слезы со своего постаревшего, бледного лица. Где-то неподалеку не то громыхал гром, не то рвались снаряды.
Вера долго прислушивалась. Донеслась сначала ружейная стрельба, потом — топот копыт. Жена встрепенулась, выбежала из шалаша… Затем его, Трофима, несли на каком-то зыбком полотнище. Казалось, на облаке плыл. А когда все замерло, над его лицом склонился человек в серой папахе. Кто он? В черном полушубке, опушенном серым барашком, с ремнями, перекинутыми через плечи. Военный! А голос знакомый, глаза — тоже. Да, да. На этой верхней губе в прошлом году, когда ему пришлось офицером нарядиться да английскую шинель надеть, бабочкой чернели усы. Сбрил бабочку. Добро!.. Ни к чему она. Русское лицо портила.
Позднее Вера Федоровна сказала:
— Товарищ Анатолий спас наш сад!..
И Трофим несколько раз повторил это имя. Хотелось по-родственному обнять дорогого человека, но не довелось больше увидеться. Возвращаясь с десятого съезда партии, товарищ Анатолий в дороге заболел сыпным тифом… Похоронили его на бульваре, пересекаемом улицей, теперь названной его именем.
Когда родился младший сын, Вера Федоровна сказала:
— Назовем Анатолием!
В 1941 году сын оставил университет, книгу сменил на винтовку и пошел защищать Родину. Он погиб, но его однополчане двинулись дальше, прошли по дымящемуся в развалинах Берлину и водрузили красное знамя над рейхстагом…
Трофим Тимофеевич встал, закинул рюкзак за плечи и, слегка ссутулившись, пошел по улице. Расспросив дорогу в деревню, о которой он знал из писем медицинской сестры полевого госпиталя, направился в степь — туда, где в 1943 году гвардейцы выдержали натиск гитлеровской армии, а затем опрокинули и смяли ее.
Старик свернул с тракта. Непроезжая дорога становилась едва заметной. Кончились полосы, где этим летом росла пшеница, дальше — сухие, некошеные травы. Кое-где все еще виднелись продырявленные снарядами, задымленные чужие танки. Трактористы не успели запахать боевой рубеж. Дорогин шагал возле бруствера,
Через некоторое время Трофим Тимофеевич услышал позади себя стук телеги. Посторонился. Ехала девушка в белом платке. Глянув на прохожего, остановила коня:
— Садитесь, дедушка.
Дорогин обошел телегу и сел рядом с девушкой. Это была учетчица полевой бригады Нюра Нартова.
Она догадывалась — старик прибыл издалека. Печальный, задумчивый. Наверно, на могилки? Рассказывали — председателю колхоза приходило письмо. Кто-то из родителей спрашивал: «Хорошо ли прибраны?…» Не этот ли бородатый дедушка?
О цели своего приезда старик умалчивал; разговаривал об урожае, об оплате трудодня. И только перед въездом в деревню спросил, где у них похоронены погибшие бойцы.
— Ох!.. — вздохнула девушка. — Стыдно сказать…
Она махнула рукой в сторону скотного двора и опять охнула:
— Идите вон туда…
Неподалеку от двора виднелись две разломанные оградки. Трофим Тимофеевич медленно шел к ним, опустив голову.
— А ночевать приходите к нам, — окликнула девушка. — Вон под горкой белый дом. Обязательно к нам, — повторила она. — Будем ждать…
Трофим Тимофеевич и не мог пойти ни к кому другому. Нюра познакомила его с матерью — Авдотьей Маркеловной, у которой было темное, скорбное лицо. Дальнего путника она приняла участливо, рассказала о братских могилах. Были на них красные звезды и доски с именами героев. Но ведь двор там. Разве убережешь? Все разрушилось…
Маркеловна овдовела в тридцатом году, осталась с малыми детьми, и заботы о семье рано состарили ее. А в войну она потеряла единственного сына. Вспомнив о нем, утерла глаза подолом белого ситцевого фартука:
— Были бы крылышки — слетала бы в Карпатские горы, поплакала бы на могилке…
— Слов нет, горе большое, Маркеловна, — вздохнул Трофим Тимофеевич. — В юности скончались наши сынки, но сердцем надо понять — не зря они жили на земле. Их жизнь — маленькие огоньки, а видны далеко-далеко, и народу от них — путь светлее. И счастья на земле прибавилось…
Нюра принесла чугун горячей картошки, помидоры, сметану; Трофиму Тимофеевичу сказала:
— Завтра мы обрядим могилки…
Сели за стол. Мать, то и дело прикладывая к глазам подол фартука, рассказывала:
— Много их, бедных, привозили с передовой. Всякие были: и русские, и татары, и мордва, и узбеки… У кого нет ноги, у кого — руки, а ваш, точно, в грудь был простреленный фашистской пулей. Позабыла всех, а вашего помню — молоденький, чернявый такой...