— Ну, чего еще?..
— Так, ничего… Давеча помешал, теперь скажу. Поговорка есть: «Силен хмель, сильнее хмеля сон, сильнее сна молодая жена». Про тебя! Ха-ха-ха…
-- Тебе надо радоваться, что я уезжаю, — остаешься хозяйкой и саду.
— А я всем довольная!
вышли на главную аллею. Вася собирался заговорить о сеянцах крыжовника, но Капа опередила его:
— Мне сегодня Павел Прохорович рассказывал, что на тех, на твоих заветных, на отцовских, кустах нынче — первые ягоды.
— Да, да! И я прошу…
— Не сомневайся. Буду все о них записывать. О каждом кусте отдельно.
— Когда созреют ягоды — дай мне знать.
Посыпался тихий дождик. Пришлось повернуть к бригадному дому.
«Отцовский, — подумал Вася о крыжовнике. — Так и назовем лучший куст. Может, в сорт пойдет».
Попросил вырастить отводки. Капа обещала.
На сердце стало спокойно, и Вася, прощаясь, пожелал с охотничьим задором:
— Ни пуха тебе ни пера!
— Пошел к черту! — дурашливо крикнула Капа. — Ха-ха-ха… Теперь, по приметам, все будет хорошо!
Дождик, осмелев, прибавил прыти. Умытые деревья повеселели.
В семье Дорогиных готовились отметить день рождения Веры.
С тех пор как Василий переехал в Гляден, прошло четыре месяца. Он успел привезти из Луговатки, где была лесопилка, тесу и с помощью колхозных плотников покрыл дом новой крышей.
— Добро! Добро! — хвалил Трофим Тимофеевич, оглядывая со всех сторон. — По-хозяйски!..
Утром Вася поздравил жену и уехал в сад. А к вечеру ждали гостей.
В доме все сияло чистотой. Кузьминична вымыла пол, сменила занавески на окнах, стерла пыль с листьев фикуса и, к возвращению Веры с полей сортоиспытательного участка, успела накрыть стол, Встретив именинницу у порога, она спешила порадовать:
— А Трофиму — письмо! Видать, загранишное! От Митрофана такие приходят!..
«Опять этот дядя!.. — поморщилась Вера. — Горе с ним. И на нас — пятно. Давно бы надо отрезать: «Не пиши. Не считаем тебя за родню…» А папа жалеет… Даже себя винит, что отпустил…»
Она знала Митрофана только по рассказам родных, по письмам да нескольким карточкам, присланным из Америки. Дядя — непонятный, далекий и чужой — причинил ей немало неприятностей… И она в душе ворчала: почему он не возвращается на родину? Что его держит на чужбине? Все еще надеется разбогатеть, купить ферму?..
Вспомнились доллары, которые дядя с надписью «На счастье» несколько раз присылал ко дню рождения. Других слов у него будто и не было. И сам он, знать, все силы отдал поискам хоть какого-нибудь, хоть самого мизерного, счастья, скучно именуемого «достатком». В письмах уверял: обязательно найдет! Пусть не скоро, но найдет… На конвертах, в которых посылал те доллары, писал ее имя. А в последние годы, видать, забыл о дне рождения племянницы. Обо всем забыл…
— А где оно? — спросила Вера, очнувшись от короткого раздумья. — Где это письмо?
Почерк незнакомый. Внизу конверта — чужая фамилия: Джек Саймон. Кто он такой? Странное письмо!..
— Не от Митрофана? — встревожилась Кузьминична. — От кого же?.. Ты даже переменилась вся.
Распечатав конверт, Вера достала лист бумаги, исписанный карандашом:
«Мой дорогой мистер Дорогин!
Я имею сообщить Вам печальную весть…»
Кузьминичну до поры до времени попыталась успокоить:
— Что-нибудь о садах… Писано по-английски… Надо разобраться…
Прошла к столу, взяла англо-русский словарь, карандаш и бумагу, начала переводить:
— «Мертвому…» Ой, ой!.. — схватилась за голову. — «…нечего терять».
Выронила карандаш.
«А я-то про него… в душе бранила всяко… Папа говорит: красивый был, сильный. Всех парней побарывал. Был… И вот нет его…»
Кузьминична, заглянув в комнату, потребовала:
— Скажи напрямик — с Митрофаном беда?
— Все, все узнаешь. Прочту тебе… А сейчас не мешай. И папе не говори. Я сама…
А как сказать ему?.. Но утаивать такое нельзя. Да и не сумеет она утаить — отец по глазам увидит: случилось недоброе.
Утирая глаза передником, Кузьминична ушла в кухню. А Вера продолжала разбираться, то и дело заглядывая в словарь. Но и это мало помогало. Она понимала каких-нибудь два-три слова из строчки, о смысле фразы только догадывалась, да и то не всегда. Все же она разобрала, что у Митрофана в последние месяцы жизни было два друга, два спутника. Все они — старые люди. На работу их уже никто не принимал. Они скитались по Штатам. Их посчитали за бродяг, схватили и бросили в лагерь, за колючую проволоку. Им удалось бежать. И вот они трое идут по дороге. В богатой стране их, честных людей, настигает голод. Они проклинают все на свете и завидуют мертвецам…