Не таким был Огнев до войны. Не таким. Будто подменили его на фронте. Как топору, добавили закалки: руби камень — не погнется острие. Весь переменился. Даже лицо другое. Что же в нем новое? Глаз не видно, — от козырька фуражки падает тень. Слегка поблескивает кончик носа. Темнеют усы. Вот они-то и изменили облик. Гвардейские! А чего в них хорошего? Пошевеливаются, словно у таракана! Тыловой жизни Микита не знал, в коренниках не ходил…
В этом — все…
Минутное раздумье остудило Сергея Макаровича, и он стал втолковывать Огневу:
— Нам с тобой нельзя портить отношений — мы в одну упряжку впряжены. Надо идти ровно, ухо в ухо, как пара коней в плугу. А ежели вразнобой — толку не будет. Я дерну, а ты попятишься — тебя костылем ударит по запяткам; ты дернешь, я останусь на месте — меня хряснет. Обоим — больно. А вдруг ногу перебьет? Хромать кому охота? Лучше заботиться, друг о друге, беречь, помогать…
— Вот для этого и существует критика.
— Я о ней слышал раньше тебя. И скажу, что пускать ее надо с умом. Бывает, вожжи ослабишь — кони помчатся, тогда их не остановишь.
— А зачем останавливать?
— Не останавливать, а — в руках держать, особливо на поворотах.
— Ты что же, боишься из тележки вылететь? — спросил Огнев, и под его усами блеснули зубы в короткой усмешке.
— Я не боязливый! — снова закричал Забалуев, грозя пальцем. — И нечего намеками говорить да по-цыгански гадать. Я — человек прямой и дисциплину знаю. Будет решение — печать отдам. А так, без директивы, ты под меня не подкапывайся, не затевай…
— Сергей Макарович!
— Я давно Сергей. Пятьдесят два года Сергеем зовут…
— С тобой невозможно разговаривать. Сколько раз я тебя предупреждал насчет этих «дружков»? Ты не хотел слушать. Считал, что секретарь парторганизации придирается к тебе. А вот теперь на собрании услышал то же самое. В протоколе записано… Поедем в райком. И там тебе придется все выложить начистую.
— Ну что ж, поедем. Только дай маленько отдышаться.
Забалуев грузно сел в ходок. Мальчик дернул так резво, что из-под колес полетели комки земли.
На исходе ночи Забалуев побывал во всех полевых бригадах и на фермах, поговорил со сторожами, выкурил с ними по папироске. Но ничто не помогало: как только оставался один — тяжелые думы о недавнем собрании снова наваливались на него. Домой приехал утром, все еще хмурый, по двору прошагал столь стремительно, что куры, боясь пинков, разлетелись по сторонам. А когда поднимался в сени — под лестницей испуганно взвизгнул кудлатый Бобка.
Жена вошла, осторожно ступая на старую домотканую дорожку; тихо поставив ведро с молоком, украдкой глянула на мужа. Он, в картузе и кожаной куртке, сидел у стола, уткнув кулаки в бедра и тяжело уставив глаза в пол.
Матрена Анисимовна подвинула к нему кринку молока:
— Испей парного.
Сама отошла к печи и, сложив руки на животе, стала ждать, когда у Макарыча «отмякнет карактер».
Забалуев взял кринку, и, отпыхиваясь, долго пил теплое молоко; для последнего глотка так запрокинул голову, что картуз свалился на лавку, а с лавки — на пол.
Жена подняла картуз, повесила на крюк и опять выжидательно застыла у печи.
— Во сне такое не снилось… — проговорил Забалуев и встрепенулся, словно его обдало морозцем.
— А что стряслось-то, Макарыч? — Жена сделала два шага к нему и снова остановилась. — Кто тебя изобидел?
— Меня обидеть нельзя. Я не теленок! В руки не даюсь! — загрохотал Забалуев, приходя в ярость.
Анисимовна знала, что туча пройдет мимо, что «все громы и молнии» будут направлены на отсутствующего обидчика, и заговорила смело:
— Завсегда у вас на собраниях какие-то неприятности.
— Таких еще не бывало… Понимаешь, цыплята курицу принялись учить!
— Небось комсомольцы?!
— Ежли бы чужие — я бы ни о чем не думал, а то, как говорится, отбрила будущая сношка!
— Да что ты?! — всплеснула руками Матрена Анисимовна и приложила ладони к щекам, словно у нее вдруг заболели зубы. — Ой, ой, ой!..
— На открытом партийном!.. Разошлась, уму непостижимо!.. Будто тупой бритвой по сухой голове скребла!.. У меня аж в висках застучало, как после угара!..
— Батюшки мои! Да она что, с ума спятила?!
— В отца: везде свой нос сует. А характером вроде кремня, чуть-чуть словом тронешь — искры летят.
— Не дай бог, ежели в замужестве такой себя покажет.
— А какой же еще? Кремень не пшеница — муки из него не намелешь.
— Не пугай ты меня, Макарыч…
— Правду надо знать вперед.