— Может, в семье-то будет стыдиться.
— Ну-у! При людях и то не постыдилась! Она тебе критику задаст!..
— Бедный Сенечка! Замается с ее норовом! — Анисимовна подступила к мужу. — Скажи ты мне, чего он погнался за ней? Может, как сын отцу, рассказывал?
— Ни звука не обронил.
— Ведь ничего в ней завлекательного нет. Девка тощая— кости да кожа, будто мясом ее бог обделил.
— Какой тебе бог! — рассердился Забалуев. — Глупость парню в башку ударила!
— А ты отец — отговори.
— Отговоришь Семёнку, попробуй! Я по себе сужу: задумал тебя замуж взять — ничто мне было нипочем.
— Дак ведь я никакой такой критики на свекра-батюшку не наводила. Покорная была. А у них что же такое получится? Коса наскочит на камень — дзик да дзик. Неужели сына не жалко?
— А что я с ним поделаю? Из всей деревни выбрал кралю!.. И упрямства в ней, как в редьке горечи.
— О себе подумай. Где в старости будешь дни коротать? Сыновья на войне полегли. Один остался… Как тебя приголубит такая сноха?
— Обойдусь без нее. На ветру жизнь доживу, как упряжной конь в оглоблях…
— А ежели хворь свалит?
— Не свалит! — Сергей Макарович стукнул кулаком по столу. — Не поддамся!.. И ты не тяни нуду…
Поджав сухие губы, Анисимовна замерла посреди комнаты. Стало слышно, как в пазах и щелях шуршали тараканы.
Пожалев примолкшую жену, Забалуев смягчил голос:
— В колхозе все зовут ее Сенькиной невестой. И нам с тобой остается честь семьи соблюдать… Девка норовистая, вроде молодой кобылки, а парень приедет, уздечку накинет, может, и сумеет угомонить.
— Есть же в деревне другие девки. И дороднее Верки, и лицом не щербаты, и умом богаты.
— Никто не спорит — имеются такие. Но жениться-то, как говорится, не нам с тобой…
Сергей Макарович, не вставая с лавки, скинул кожаную куртку; снимая сапоги с длинных и крепких ног, пробороздил подковами каблуков по некрашеному щелястому полу.
— Я залягу, — объявил жене. — Всем говори — захворал.
«Не все рассказал, — подумала Матрена Анисимовна. — Еще кто-то подбавил мужику горести. Даже синим стал, будто от лихоманки полынного настою выпил…»
Спрашивать не решилась. Придет добрая минута — сам расскажет.
Сергей Макарович, поболтал ногами, сбрасывая портянки, и босиком прошел в горницу…
К вечеру стало известно — председатель заболел.
Огнев решил навестить его. Анисимовна пожаловалась:
— Свалился старик-то у меня. Ни ногой, ни рукой не может шевельнуть.
Она провела гостя в горницу. Забалуев лежал в кровати, под пестрым одеялом, сшитым из ситцевых лоскутков; на голове белело мокрое полотенце; на щеках, верхней губе и подбородке проступила седая щетинка.
— Спасибо, что наведался, — промолвил он глухо. — Понимаешь, уложил ты меня.
Никита Родионович взял стул и, подсев к больному, спросил, был ли у него врач.
— Порошки велено глотать, — ответил Забалуев и правую руку положил на грудь. — Мотор подносился.
— Может, тебя на курорт отправить? Я позвоню в город, попрошу путевку.
— Ишь ты какой!.. Лето не для того, чтобы по курортам разъезжать.
— Ты не беспокойся, мы с хлебом управимся.
— Я вижу, тебе охота без меня со всем управиться…
— Не говори пустяков. Сейчас важно тебя поднять.
— Я живучий.
Матрена Анисимовна вмешалась:
— Помолчали бы лучше. Опосля успеете наспориться.
— Это правда. — Забалуев погрозил пальцем. — Я подымусь скоро. А пока ты, Микита, слетай на пасеку, пиво сам попробуй. Ежели крепости мало — добавьте меду. И пусть пчеловод не скупится. Праздник надо завернуть повеселее. Я люблю, чтобы все кипело. И на работе, и на гулянке.
— Праздники я тоже люблю, но гулянок не выношу, — шевельнул Огнев острыми шильями усов.
— Вчера ругали меня, как с песком протирали, — продолжал Забалуев, — а ведь я все делаю для колхозников. Не для себя.
— Знаю. Беда в том, что подходишь к вопросу не с той стороны.
— А ты умей подправить. На то ты и секретарь. Но спора не разжигай…
— С тобой на собраниях говорить трудно — ты шумишь, кричишь.
— У меня сердце нетерпеливое.
Анисимовна подошла к кровати.
— Ты бы уснул. Доктор велел в покое себя держать.
Огнев стал прощаться:
— Поправляйся. И о делах пока не думай…
— Пиво для гулянки — на твоей заботе, — напомнил Забалуев. — По нашему обычаю, на три дня наварено!
- Придется ломать худой обычай.
— Шею себе сломаешь! Ой, сломаешь!
— Не беспокойся о моей шее. А вот за разбазаривание колхозного добра…
— Не мелочничай, Микита…
— Это не мелочь! На гулянках поставим точку, — сказал Огнев твердо, словно все уже было решено. — Проведем собрание, премируем передовиков. Ну, посидим вечерок за столами, поздравим, кого следует, песни споем… И все.