Разве это не воз с горшками, в самом-то деле?
Поммер благодушно сидит на мешке с сеном, держа вожжи, и отвечает на вопросы детей, которые сыплются, как град.
Дедушка, почему у этого дерева листья темнее, чем у того? Что это за козявка, которая ползет по волосам у Ээди? Дедушка, почему у божьей коровки такое странное имя? Почему нет божьей овечки и божьей лошадки?
Дедушка, куда поворачивает эта дорога, в прошлом году ее не было? Гляди, какой странный мальчик гонит коров домой! Дедушка, скажи, что значит верстовая дорога и что — фунтовой хлеб? Дедушка, видишь, дедушка, эту телегу и человека? Того, что едет нам навстречу? Дедушка, а этот человек пьяный?
По полю хлобыстает в телеге Краавмейстер, картуз надвинут на глаза, вожжи запутались в ступице, сам бормочет что-то нечленораздельное, — ни одна живая душа не поймет. Он возвращается после волостных словопрений, как чаще всего бывает, окончившихся в трактире, за корзинами пива и в обществе закадычных друзей.
Поколе есть сыра круг, дотоле и друг.
Дети оглядывают его большими глазами, будто какое-то чудо-животное. Этот необычный запыленный человек пугает их, они прячутся за спиной дедушки и поглядывают из-за нее на странного мужчину и его лошадь.
За чью же спину прятаться Поммеру?
Особенно, если он еще и узнал бы, что затевает против него этот человек со стеклянными глазами.
Ведь Краавмейстер едет из трактира, где между прочим сидел и прямой, как спичка, Хендрик Ильвес. А там, где сидит бывший лейб-гвардеец, всегда стряпается безотлагательное дело против врагов императора.
А именно: немало воды утекло в море, однако господин инспектор молчит, письмо родителей, посланное в Тарту, как в воду кануло. Но оно же задумано, чтобы были приняты срочные меры. Долго ли продлится лето, к осени в Яагусилла должен быть воздух чище, бывший ученик свалит учителя, и люди будут тому рады. Разумеется, те, которые не жалуют Поммера.
И что этот Поммер лезет всюду играть первую скрипку. Погоди же, дрянь, они ему еще покажут!
В порыве самоутверждения они сочинили еще одно прошение, на этот раз прямо в Ригу, директору народных школ Лифляндии. Обвинения были те же самые, присовокупили еще лишь то, что Поммера видели изрядно под парами. Где и когда — это не уточняли. Все же остальное как в первой жалобе, если не считать разве что мелочи: на сей раз Хендрик Ильвес перевел «птица кроткая, ворона» — «варона, ладная птаха».
Мария здоровается с Краавмейстером, она помнит хозяина Луйтсы еще с тех пор, когда была девушкой, с той танцульки, когда он однажды пытался ее поцеловать. Но Краавмейстер не принимает ее приветствия, возможно, он его и не расслышал. Тем временем лошадь обмотала вожжи вокруг ступицы и, бедняжка, вынуждена повернуть в канаву. Телега заезжает колесами в ров, лошадь беспомощно останавливается.
Поммер протягивает вожжи Эмми, — та бесконечно горда этим, — спрыгивает на землю и идет выручать власть. Хутор Луйтса за лесом, когда еще там хватятся прийти за хозяином! Поммер пятит лошадь, выводит телегу вместе с пьяным вдрызг своим учеником из канавы, разматывает со ступицы перепачканные в дегте вожжи, обтирает их клочком сена и привязывает к грядке телеги, потому что Краавмейстер не может держать их, — и погоняет своего конягу.
— До чего страшно, когда напиваются до бесчувствия, — замечает Мария. Сассь смотрит с коленей матери на волостного старшину и, показывая на проходящую мимо лошадь, кричит: «Ёсать!» И вот карета Поммера въезжает в Яагусилла.
Кристина первым делом берет на руки Сасся и подбрасывает его, так что мальчик, икая, смеется. Бабушка хвалит его матроску, здоровый цвет лица и упитанность. Мария принимается сразу же за детей, узлы и корзинки. Ей кажется, что наверняка что-то разобьется или перевернется, на всякий случай она велит Ээди и Эмми встать поодаль от вещей. Детям не терпится уйти от взоров матери, в конце концов они в деревне, у дедушки. В Яагусилла их занимает все, что живет и движется, растет и пахнет, каждое дерево, постройка и тропа.
Поммер распрягает лошадь и пускает ее попастись за ограду, где она видна со двора. Он не решается отвести ее подальше — опять пошли слухи о конокрадах.
Когда он доходит до дома, супруга телеграфиста уже там, развязывает узлы, открывает корзины, достает городские гостинцы, располагается со своей детворой в школьном доме.
Им предлагают горячие ватрушки и молоко; когда дети начинают болтать за столом ногами и набивать за обе щеки ватрушки, как будто боятся, что съестное скоро кончится, Поммер смотрит на них сквозь очки таким суровым взглядом, что их берет оторопь. Вся власть перешла к дедушке.