Мария выбегает в прихожую и всплескивает руками. Всюду поспевай, стоит только повернуться спиной, как обязательно что-то стрясется. Давно ли Сассь стянул на себя с плиты кастрюлю с кипятком, и сейчас еще у него ожоги на животике.
Старики выпили кофе.
Они спешат.
Самое главное, конечно, Анна.
Кристина закутана в черно-серый клетчатый платок, на ногах у нее башмаки со шнуровкой. Учитель идет рядом с женой уверенно и тяжело, как заправский мужик. Очки он сунул за пазуху, боится, что они замерзнут В конце концов он видит и так, да и на что особенно смотреть-то!
Они идут по Замковой улице на Тооме.
На этот раз ветер дует в спину. Порывы его вскидывают крутящуюся снежную пыль с сугробов, словно белый пар. И все же у Кристины такое чувство, будто ветер дует ей прямо в лицо. И что она одна-одинешенька на плоском холодном поле, вдалеке от освещенных построек, что нечего надеяться на приют. Навстречу им идут деловитые, спешащие люди, едут сани с поднятым верхом, и все обычное и будничное, что окружало ее дома, дорогой и у Марии, вдруг отступило, рассеялось и пропало, она стоит с глазу на глаз с призрачной неизбежностью, из которой нет выхода.
Поодаль, между деревьями, виднеется здание с высокими окнами. Улица перед клиникой пуста, лишь какой-то господин, в пенсне и в высокой шапке, входит в парадное. Поммер, подавляя возбуждение, смотрит на деревья, на развалины и на клинику и говорит жене тихонько, доверительно, чтобы не услышали прохожие:
— Ты только не расспрашивай!
У Кристины этого и в мыслях не было. Она стягивает край платка со рта, чтобы муж получше ее расслышал, и отвечает так же тихо и доверительно:
— Не буду. Что мне спрашивать…
Эти слова жены удивительным образом действуют на Поммера, укрепляют его шаткое настроение. Всю долгую холодную дорогу из деревни в город он только и размышлял над тем, как относиться ко всей этой истории, как держаться в присутствии Анны. Его терзали совершенно противоречивые чувства — от гнева до жалости. Потому-то примирительная уравновешенность жены и действует на него успокаивающе.
Когда они, сняв верхнюю одежду, идут в сопровождении сестры милосердия вверх по лестнице, Поммер несет в руках баночку с медом, которую привез в кармане полушубка; он вдруг порывается спросить у жены что-то важное, но тут же спохватывается, замирает — говорить уже поздно, они возле палаты.
Сестра проводит их в палату и выходит, лишь заметив мягко, чтобы они не слишком утомляли больную разговором.
Анна лежит в кровати налево у двери. Ее бледное изможденное лицо наполовину закрыто одеялом. Она, видно, дремала, проснулась от скрипа двери и теперь широко раскрыла свои серые глаза. Безучастная, измученным взором смотрит она на родителей, стоящих у ее кровати, неуклюжих и неподвижных.
Анна протягивает матери из-под одеяла тоненькую руку с синими жилками. Кристина пожимает хрупкие пальцы дочери, так и оставляет их в своей ладони.
Поммер обхватывает запястье дочери, приветствие получается у него неуклюжим и неполным. Учитель пытается исправить дело банкой меда, которую он кладет на подушку рядом со щекой дочери.
Плечики Анны вздрагивают, она пытается улыбнуться; но это так и остается попыткой. Поммер хочет взять банку.
— Пусть лежит, прохладная, — с напряжением произносит Анна.
Поммер пристально смотрит на свою дочь, самую младшую, которая то и дело причиняет ему огорчения. Вот она, маленькая, хрупкая и беспомощная, больная духом и телом. Нетерпенье и любовь довели ее до этого. Слишком горячая кровь и чувствительная душа всему виною.
Что может сказать школьный наставник — осудить ее?
Молчать, будто ничто не касается его?
Или даже одобрить поступок, который ему чужд и непонятен?
Кристина сидит у кровати дочери и гладит ее по руке.
Какое жалкое это перебинтованное тело под одеялом, — думает Поммер.
— Раз уж это тебе в сердце запало… — начинает он медленно, взвешивая каждое слово, — я дам тебе в приданое телку, она будет хорошей молочной коровой. И у нас с мамой вначале, в свое время, не больше было…
Но дочь начинает плакать. Поммер удивляется и не может ничего сказать.
— Не плачь, — утешает мать. — Все наладится…
Дочь не слушает, плачет еще отчаяннее, подушка и желтая банка с медом все мокрые от слез.
Поммер сердито гладит бороду и выходит в коридор, оставляя Кристину с дочерью одних. В коридоре он останавливается за дверью в палату.
Пройдет, все пройдет!
Из палаты доносится сквозь плач:
— Мамочка… милая мамочка…