На это Карл замечает, что Видрик же получил хорошее письмо, с признанием в любви, он должен только радоваться. Анна всхлипывает. Видрик уже не примет ее обратно, раз он получил письмо с чужим именем. Нет, теперь все пропало — и счастье, и любовь! Карл ничего не понял — вся история кажется ему будто взятая из какой-то книги.
А дальше?
Эмми без аппетита ест почки и болтает под столом ногой. «Что с тобой, зачем укачиваешь бесенка?!» — строго говорит ей Поммер. Девочка перестает качать ногой и краснеет.
А дальше было так: вечером к ним прибежал дворник и сказал, что барышня Поммер застрелилась у себя в мансарде… Он как раз вышел во двор, чтобы принести из сарая дров; когда раздался выстрел, аж зазвенели стекла в окне. Прибежал — барышня на полу, рядом с ней дымится… ружье. Ах, все-таки пистолет, сказали все и пошли смотреть.
Поммер хмыкает и думает, что сердечные дела дочери чересчур запутались. Розгу, хорошую березовую розгу ей! Но обстоятельней он задумывается о дочери на обратном пути, когда лошадь ступает спокойно, под полозьями скрипит снег и Кристина, закутанная в свои толстые одежды, сидит рядышком, круглая, как вязанка хворосту.
Он набирает теплой воды в ведро и идет поить лошадь. Животина фыркает и расплескивает воду, учитель сердится и кричит на лошадь, выливает воду, собирает оставшееся сено и относит в сани.
Они уезжают после обеда, уже в сумерках.
Мария, провожая их, суетится, что-то объясняет, жалуется. Они садятся в сани, набрасывают на себя попону, дети прощаются, и Карл открывает ворота. Сассь выглядывает из окна кухни.
— Что ты вышел так легко одевшись? — корит Кристина Карла, который стоит без шапки, в одном пиджаке.
Поммер направляет лошадь к торговому двору — взять свои чернила, мел, тетради; он укладывает пакеты в сани и едет за школьной доской, которую помогает вынести ему живой остроусый человек. Доска большая, пока-то ее уместишь на санях. Наконец Поммер находит выход, привязывает доску сзади, к спинке, так что ездоки теперь сидят будто за большим черным щитом.
Поммер тяжело опускается в сани. Начинается путь домой.
— Поспеем часам к десяти-одиннадцати, — говорит Кристина из глубины своей шубы. — К Лидии не поспели.
— В другой раз…
— Мужа Марии тоже не видели…
— На железной дороге все по часам…
— Да я не к тому. А все же мог бы перекинуться с нами словом-другим. Мы приезжаем так редко, — произносит Кристина. — Да уж, должность казенная, кто знает.
Разговаривая так, они выезжают по Рижскому большаку из города, мимо трактира Тамме. Возле дороги шуршат на ветру дубовые листья.
Надо бы посадить в Яагусилла дуб, это почему-то никогда не приходило ему в голову. Вернее, даже два дуба — один себе, другой сыну на память, — думает Поммер.
Он размышляет, где бы лучше всего посадить. Дуб вроде не сочетается с другими деревьями. Что ему делать среди лип, черемухи и сирени? Дуб — дерево гордое, его место на просторном одиноком холме, посреди поля, в одиночестве. Поммер мысленно оглядывает весь школьный участок, но ни одно место в Яагусилла не остается надолго перед его мысленным взором.
— Как ты думаешь, Кристина, где бы нам посадить дома дубы? — обращается он к жене, которая закрыла лицо платком. Ветер повернул на запад и дует сбоку, доска сзади совсем не спасает от него.
— Не знаю, есть ли на нашей земле такое место, где будет расти дуб…
— Может, за баней?…
— Тогда придется загородить его от животных.
— Поставить хорошую изгородь, — говорит Поммер.
— Я не раз думала, почему ты выстроил баню посреди двора, старая была у ручья.
— Там хорошо было строить. Свод погреба как раз фундаментом стал. Не надо было делать новый.
Как раз сейчас, когда Поммер пытается углубиться в мыслях в запутанную судьбу дочери и напрягает голову, лошадь ступает сама собой и дует ветер, донося запахи только что наступившей оттепели, — мимо них проезжают сани без спинки, на санях трое мужчин, сбившихся в кучу, их головы выглядят яйцеобразными из-за шапок, завязанных под подбородком; они с явным интересом оглядывают путников. Их взоры даже в сумерках какие-то подозрительные, злые, пронзительные. Поравнявшись, один из проезжих машет вожжами, и сани, скрежеща по камню, скрываются в темноте.
Супружеская чета в недоумении. Что высматривали у них проезжие? Очень сомнительные люди… Ни Поммер, ни Кристина не произносят ни слова; женщина сидит в теплом гнезде как несушка, учитель сопит. Темнота окружает их, как пепельно-серая кошка, мягкая и настороженная; по бокам и впереди чернеют рощи, разбивая беловато-серую мутную равнину. В отдалении мелькают одиночные желтые огоньки. Там хутора, угрюмые, насупившиеся, они пытаются убежать от самих себя и от своей судьбы. Ветер пробегает между ними по прямым санным путям, словно единственный курьер, разносящий вести ни от кого и ниоткуда.