Он подмигнул своему отражению. Я решил, что не буду больше представлять себя им. Не укладывалась в голове такая любовь к себе. Но я не должен быть предвзят, ведь я уже взрослый. А никто из взрослых не предвзят. Ведь все мы люди, разные люди. И пусть каждые будет жить жизнью, которая устраивает.
Благо, любитель собственного отражения вышел спустя несколько станций. Девчонки вереницей последовали за ним. Что-то подсказывало, что вряд ли он ими заинтересуется. Ведь у него есть он.
К седьмому кругу стал частью вагона окончательно. На меня пытались сесть две девчонки. Очень долго потом извинялись, подарили конфету. Я принял ее. Не часто ем конфеты. Но долго думал, отчего они отделались конфетой? Почему конфета? Зачем конфета? А когда понял, их уже не нашел, чтобы закричать «да не маленький я! Мне семнадцать!» Зато нашел интересного персонажа, чтобы представить себя им.
Девушка, самая обычная. Вот только выделялись на ее лице, довольно обычном лице, большие серые глаза. Она постоянно казалась удивленной. Сидела, недвижимой статуей, смотрела только перед собой. А ее глаза, словно две черные дыры, поглощали все.
Седьмой человек: Он двинулся. А он сидит недвижимым. А вот он, этот странный парнишка в оранжевой куртке, вовсе слился, как хамелеон. Сидит, смотрит на нас. Зачем? Он у меня в голове. Сейчас я буду у него в голове. До чего же у него в голове безумно!
Я отвечал ей: Не безумно! Просто необычно! А вот у тебя в голове сплошная пустота. Лишь только сухие факты, положенные на невидимые полки. Твой мир слишком простой.
Она мне: А твой чересчур сложный. Зачем ты все изучаешь и фантазируешь? Все это сложно и бестолково. Зачем ты в мою голову залез? Чтобы что?
Я: Понимать тебя хочу. Меня привлекли твои глаза.
Она: Мои глаза? Они не привлекают. Они поглощают. Ты разве не замечаешь, как мир становится тусклее и бесформеннее. Я поглощу все, даже тебя.
Я, и очень даже дерзко: Не сможет ты меня поглотить. Не хватит аппетита глаз. Я слишком большой, с целый вагон я.
Она: Если ты с ним слился, это не значит, что ты стал им.
Я усмехнулся. Она неотрывно смотрела на меня. Наивная, думала, что все так просто. Дернул коленом, и она слетела с сидения. Смеялся над ней очень громко. А она поднялась и смотрела в упор. Почувствовал, как ослабел. Как все мои мысли уносились, словно пух ветром. Ну уж нет, я не проиграю. Тут как раз состав остановился на очередной станции. И я вытолкнул ее из поезда.
Страшным человеком оказалась она, девушка с черными дырами вместо глаз. А ведь когда-то они горели ярким светом, словно звезды. Все еще чувствовал ее. Вон она стояла на станции.
Спросил ее: отчего глаза твои погасли?
Она ответила мне: а с чего ты решил, что они когда-то горели?
И оборвала нашу связь. Унесся навстречу следующему кругу.
Становится тяжелее залазить в голову людям. Такое чувство, что они научились не пускать меня. Закрывают двери в разумы. А в шкуру тех, чья голова открыта, залезать вовсе не хочется. Вот взять, например, того заросшего бородой мужчину. Борода его была похожа на лианы, которые стремились опутать поручни. Взгляд его был пустым. Стеклянным. А в голове его вакуум. Ни единой мысли не прошвырнется, не поднимет пыль.
Зато сидящий с ним рядом мужчина был поживее. Сидел он смирно, но зато маленькие глаза блестели. Да так живо и незаметно, что я завидовал и поражался.
Восьмой человек: Вот приеду домой, наемся картошечки жаренной до отвала. Приеду и наемся. Наемся. С корочкой она будет. Хрустящей. А еще майонезом ее залью. Вдоволь. Чтобы прямо картошечка, жаренная плавала. Лучком посыплю. Прям не жалея посыплю.
Захотелось поесть. Пришлось отлипнуть от вагона, достать из рюкзака бутерброд с красной рыбой, который взял вчера на работе. Откусил. Соленая рыба была. Даже чересчур. Понятно, чего от нее отказались. Но ведь это так вкусно! Рыба. А еще и с хлебушком. Сидел, подолгу смаковал каждый кусочек. Счастливо улыбался.
Тем временем желавший жаренной картошки человек бегом выбежал из вагона. Прям быстро-быстро. Принюхивался, видимо уже чувствовал запах прямо от дома.