— Ты плод моего воображения, считающий себя реальным. Также, как и я могу быть плодом своего воображения.
— Почему все завязано на тебе? Почему ты не можешь быть моей фантазией?
— Могу. Но нам этого никогда не узнать. Ведь я смотрю на тебя собственными глазами. И ты на меня своими. Нам может обоим казаться, что мы плод воображения друг друга, когда являемся фантазией третьего. Может все мы фантазия моей родительницы. Или иного человека. А фантазия не может иметь форму или физическую оболочку. Она бесплотна.
— Тогда, где он находится? Тот, кто фантазирует? Представляет нас.
— Это за гранью нашего понимания. И даже не пытался это понять. Просто прими.
Я поставил чашку на стол. Снял куртку. Откинул ее в сторону.
— Не могу. Это слишком интересно. А ты никогда не думал, что может все-таки мир реален?
— Думал. И что тогда? Это ничего не объясняет. Все реально, все вымышлено. Может все и сразу.
Зато у нас сходились мнения в музыке. Теко пригласил меня на концерт одной группы, которую мы слушали оба. И там заиграла песня. Очень грустная для меня песня. Тревожащая все струны души и чуть ли не заставляющая плакать. А Теко веселился. Он хохотал, танцевал.
— Что с тобой? — спрашивал он.
Я не отвечал. Боялся, что, если скажу хоть слово, не сдержу слезы.
— Веселая музыка, — говорил он мне после концерта, — грустной она становится лишь у тебя в голове. Все у тебя в голове. Все эмоции, все ощущение реальности.
Покачал головой.
— У меня в голове лишь мое ощущение реальности. То, как ее вижу я. Ведь та же музыка. Она есть и это факт. Но чувствую я ее грустной, а ты – веселой.
Теко не нашел, что ответить.
Глава 14.
На перемене подошла Такита. Мы договорились о встрече. Согласился я с ней встретится через не хочу. Не понимал, отчего. Вроде бы я люблю ее. Сильно люблю. Прямо настоящей взрослой любовью. Но почему-то не хотел ее видеть. Не хотел быть с ней. Может быть за эти дни, целиком проведенные за учебой, работой и прочим я устал.
Да, я взялся за учебу. Готовился к поступлению в институт. А туда нужны высокие баллы. Мне нужно меньше чем за три месяца совершить чудо и повысить баллы за все предметы. Особенно по литературе и языку.
Настал вечер. Я оделся, как пришлось и поехал встречать Такиту. Она меня обняла. Вполне обыкновенно. Ничего я не чувствовал. Никакого душевного подъема. Почему я ничего не чувствую? Может быть попросту чувства еще не проснулись? Может стоит немного подождать?
Зашли в недорогое кафе на окраине города. Ее глаза бегали по разным вкусностям, такие большие, таки восторженные. Никак не откликались у меня в сердце. Что такое? Что случилось? Я не понимаю! Что могло произойти, чтобы Такита для меня стала самым обыкновенным человеком, сродни случайному прохожему.
Мы взяли по кофе, капучино с карамельным топпингом. И какому-то пирожному. Клубничному. Они понравились Таките. Сели за самый дальний столик. Там нас освещала лишь желтая лампа но столе.
Я вглядывался в ее лицо, пока она ела. Смаковала каждый кусочек, аккуратно отрезанный вилкой. Ее губы расплывались в счастливой улыбке. Щечки покрывал румянец. Знакомое лицо, на которое не мог налюбоваться. Налюбоваться. Раньше. Но не сейчас. Оно мне казалось самым обыкновенным. Видел сотни девушек с таким же миловидными лицами.
Она заметила перемену во мне. Видимо выдало мое бездумное ковыряние пирожного вилкой и остывающий кофе, к которому даже не прикоснулся.
— Сашико? Что-то случилась? — взволновано спросила она. Отложила вилку. Посмотрела на меня. В ее взгляде были и волнение, и испуг. А в моем лишь пустота.
— Да нет, все нормально, — отвечал ей, — все хорошо. Просто устал немного.
Ответ ее не устроил. Но и допрашивать она меня не стала. Молча продолжила есть пирожное. Уже без особого аппетита. Машинально отправляла кусочки в рот, глотала толком не проживав и запивала кофе.
Наше третье свидание мы провели в гробовой тишине. Такита пыталась завязать разговор. Но ее волна слов разбивалась о скалы моих односложных ответов. С каждой минутой она все больше расстраивалась. Улыбка давно испарилась с ее лица, румянец исчез с щек. Бледная, несуразная девчонка. Сидела, жевала последний кусочек пирожного. Стала для меня частью окружающего пейзажа. Как стол, за котором она сидела, как остывший кофе, к которому я чувствовал искреннее отвращение.