После осмотра, врач сказал, что Кемато нужно отвозить в больницу. Стал собирать его вещи. Кое-как одел. Кемато уже бредил. Говорил что-то невнятное. Разобрал всего одну фразу:
— Сорвите с него человеческую маску!
Врач вколол ему успокоительное. И Кемато уснул.
Поехал вместе с ним на скорой. Включили оглушительную сирену. Мелькали дома, машины, сама ночь проносилась мимо нас.
Его сразу увезли в палату. Я же остался заполнять медицинские документы. Страховки не хватало, чтобы покрыть его лечение. Пришлось отдать часть зарплаты, благо которую получили мы сегодня. После мне разрешили заглянуть к нему в палату.
Кемато спал. От руки тянулся катетер. В вену вливали пол-литра какого-то раствора. Кемато выглядел счастливым. Больная краснота ушла с лица. Глаза полностью закрыты. Грудь спокойно поднималась и опускалась. Не стал у него засиживаться, тем более было уже поздно. Поехал домой. По пути купил лекарства для профилактики.
Теплая вода омывала мое тело. Согревала его после холодной улицы. Расслабляла. Смывал с себя болезнь. Пока мылся, мама отправила все вещи Кемато в стирку. Ужинали мы молча. Я жевал вареную капусту. Мама же отварила себе пару сосисок с гречневой кашей.
На следующе утро меня разбудил ранний звонок из больницы. Когда девушка на том конце провода представилась, я испугался. Неужели что-то случилось с Кемато. Но нет, она просто просила приехать, чтобы отдать мне внесенные деньги. Не успел спросить «зачем», она положила трубку.
В больнице мне объяснили, что Кемато перевели. Никто не знал куда. Зато сказали кто. Тетушка. Она как-то прознала о болезни Кемато. Позвонил ей, спросил, куда перевели Кемато. Оказалось, в какую-то дорогостоящую клинику.
— Ты не волнуйся, я все оплатила, — сияя говорила тетя. Нас пропустили в палату Кемато. Он лежал вполне себе в сознании. Выглядел намного лучше, чем вчера. Был очень рад меня видеть. Хотел по обыкновению обнять, но ему не позволила медсестра, приставленная к нему.
— Вам нужно лежать, — говорила она сладким, мелодичным голосом и постоянно улыбалась мертвой улыбкой, от которой тошнило.
Мы немного поболтали. Кемато восторженно рассказывал, как себя чувствовал, что видел во бреду. Мы ничего не понимали, но кивали. После спросил, как у меня день прошел, как там мама. Отвечал ему на все вопросы «хорошо».
По велению тети сделали два пропуска: мне и маме, чтобы мы могли в любое время навещать Кемато. Мама разозлилась, узнав о самоуправстве тети.
— Да кто вообще ей позволил забрать Кемато! Как?! Она ему толком-то и не родственница! Нет, родственница, но не мать!
В тот же вечер она поехала в первую больницу, наорала там на всех. Боялся представить, как это выглядело. Потому что вернулась она разъяренной. Обещала завтра серьезно поговорить с тетушкой.
Не успел я убраться куда-нибудь перед началом серьезного разговора. Поэтому пришлось прятаться у себя в комнате. Мама и тетя ругались так, что стены дома дрожали. Мама все у нее спрашивала, почему она без ее ведома перевела Кемато, и зачем перевела. Тетя отвечала, что он ее племянник и она ни за что не допустит, чтобы с ним случилось что-то плохое, что на медицину в государственных больницах полагаться нельзя. Не придя к согласию, уехали обе. Тетя домой, а мама навестить Кемато. Я остался один, есть ягодный тортик с горячим чаем.
Мама вернулась спокойной. Принесла мандарины от Кемато, которые, в свою очередь, ему принесла тетушка. Он не любил мандарины. Тетя еще об этом не знала.
— Как он? — спросил я.
— Врачи сказали, что идет на поправку, — ответила мама, — скоро выпишут.
Она бросила мандарины на стол, ушла к себе. Я помыл себе один. Очистил, разобрал на дольки. Сок их тек по подбородку. Мякоть была невероятно сладкой. Их запах наполнил кухню. Сразу почувствовал приближение Нового года. Скоро нужно будет наряжать елку. Нашу, искусственную. Совсем небольшую, которая лежит на шкафу в коридоре. А может быть стоит купить пару веток настоящей, живой ели. Так, для аромата.