Глава 2.
От книжки меня оторвали неторопливые, шаркающие шаги. Бросил меж страниц закладку, сделанную из сложенного листа бумаги, поднял голову. Передо мной стояла продавщица билетов, все в том же цвета шоколада фартуке с бейджиком, все с тем же именем «Анита». Она протянула мне сдачу, оставленную у нее.
— Возьми милок, как компенсацию, — сказала она мягко. Ветер потрепал йоммы в ее руках.
— Нет, — конечно же я отказался, — какая компенсация? Я вас не понимаю.
Старушка села рядом со мной. От нее пахло крепким чаем и старческой травяной мазью. Сунула мне несчастные бумажки в руку.
— Тебе же не понравилось здесь, — сказала она, смотря полуслепым взглядом куда сквозь бренную плоть мироздания.
А я и удивлялся, и испугался ее проницательности. Попытался представить себя ей. И вот я ничего не вижу. Мир словно в тумане. Но зато я слышу. Слышу все. Весь мир кричит красками и эмоциями. Он безумен и красив в таком свете.
— Сад не был обязан тебе понравится, — чуть ли не шепотом заговорила старушка, вырвав меня из себя, — он не обязан был понравится твоим представлениям о нем.
Возмущение, словно волна, захлестнуло меня. Я вскочил, уронил рюкзак. Проклятые брошюры разлетелись по мощеной камнем площадке. Я хотел было закричать. Уже знал, что хотел закричать. Хотел обвинить ее в том, что далеко не права, что мне ее мнение не важно и прочее. Но она перебила меня, ее голос выбил всю злобу из моей бестолковой головы.
— Намусорил!
Она неловко нагнулась, стала собирать брошюры. На ощупь. Я почувствовал себя бо́льшим ничтожеством, чем был обычно. Пролепетал невнятное извинение и принялся ей помогать. Бестолковые бумажки отправились в мусорную корзину. Я помог старушке встать, усадил на скамейку.
— Я хоть и слепа, но вижу, — сказала она.
— Извините, — пробормотал я и почтительно поклонился. Она оставила мое извинение без внимания. Продолжала смотреть слепым взглядом через время. Мне казалось, что она видит недоступное. И слышит его. Отчетливо.
Молчали оба. Я не знал, как нарушить тупую тишину, обвязавшую нас невидимыми веревками. Не дававшую и слова сказать.
— Возьмите, мне они не нужны, а вас может начальство поругать, — это я вернул ей деньги в иссохшие руки. Век бы не видел эти триста йомм.
Она их взяла. Встала и выбросила вслед за брошюрами в мусор.
— Мне они тоже без надобности, — проговорила старушка, возвращаясь на скамейку, — я же слышу, что тебе не семнадцать, Сашико.
Она знает мое имя. Откуда она его знает?
— Мне имя твое ветер нашептал, — ответила она, — можешь звать меня бабулей Анита. Все меня так кличут.
Я кивнул, напрочь забыв, что она не видит. Но бабуля Анита улыбнулась. Услышала, как шелестит капюшон.
— Но мне же семнадцать, — возразил я, — вот, даже в пэпэшке написано. Я уже практически взрослый.
— Мало ли что где написано. Я не слышу в тебе взрослого.
Ее слова ранили меня. Обидели, чуть ли не до слез. Я вскочил и закричал, не помня себя:
— Да что вы можете знать! Да что вы можете слышать! Я уже взрослый! Мне еще чуть-чуть осталось! Я сам себя обеспечиваю!
Бабуля Анита лишь усмехнулась.
— Не это делает человека взрослым, Сашико.
— Престаньте называть меня по имени!
В гневе я схватил рюкзак и побежал прочь.
Снял велосипед с замка и погнал прочь. Все быстрее и быстрее от унылого Сада, от сумасшедшей старухи. Да что она может обо мне знать! Я взрослый! Я уже взрослый! Сам принимаю решения, сам работаю! Все знаю!
Холодный вечерний ветер хлестал меня по лицу. Скоро, совсем скоро выпадет снег, укутает все под белые одежды, которые уставшие коммунальщики будут бесконечно убирать.
Глава 3.
На последнем поезде метро приехал домой. Сильно уставший. А все дело в эмоциях. Больно много они забирают сил. Забрел к киоску, который продавал уличную еду. Купил себе за пару йомм печеную кукурузу и бестолково жуя направился к дому.
Открыл тяжелую железную дверь подъезда. Вошел. Темно, как всегда. Поднялся на третий этаж, зашел в квартиру. Сложно назвать то, где жил я и моя мама квартирой. Так, коморка в две комнаты. В одной из них жил я. Небольшая, но всегда пустая. Другая служила спальней мамы, гостиной и много еще чем. Тут от случая к случаю. Так же была маленькая кухонька, на которой было сложно развернутся одному человеку. Кстати, из кухни вышла мама.