Доктор спрашивал меня, как я себя чувствую, что болит и так далее. Отвечал ему без особой охоты. Да и трудно было говорить. Челюсть не поворачивалась.
— Что случилось? — спросил уже я после допроса.
Доктор не ответил. Он лишь посоветовал мне поспать и ушел. Медсестра что-то кольнула мне в руку, и я провалился в сон. Буквально. Почувствовал, как кровать подо мной исчезла. Я летел вниз. В пепельную черноту, из которой на меня летел талый снег. Он стекал по телу красными ручьями. Доносились крики, грохот, звон разбитого стекла. Сирена скорой помощи. И слезы. Они будто прорывались через сон откуда-то извне. Они не были частью сна.
Открыл глаза. Уже был день. Потолок стал белым, каким и должен был быть. Рядом кто-то сидел и плакал. Я пошевелил рукой, попытался нащупать человека. Он взял меня за руку.
— Сашико, — донесся голос мамы. Она наклонилась надо мной. Ее слезы упали мне на щеки.
— Привет, — сказал я хриплым голосом.
Мама разрыдалась, упала мне на грудь. Обнимала меня нежно, целовала в руки. Бормотала невнятно «ты жив».
— Что случилось? Почему я здесь?
В ответ опять молчание.
— Где Кемато?
Спустя еще один день пришел доктор и с меня сняли фиксатор. Он сказал, что шея моя зажила. Наконец я мог подвигать головой. Осмотрел палату, в которой я лежал. Лежал я один, лишь в окружении громоздких приборов, считывающих мой пульс, давление, дыхание. По экранам бежали данные, лапочки мигали всеми оттенками зеленого.
С позволения доктора я сел. Голова сразу же заболела такой болью, будто на мой мозг кто-то сильно давил. Палата кружилась. Меня подташнивало. Доктор настоял, чтобы я лег.
— Рано вам, молодой человек, проявлять активность, — сказал он улыбаясь, — отдыхайте, набирайтесь сил.
Мне снилась боль, потоки крови, текшие по мне. Обида и волнение. Горечь. И почему-то Марика. Потом все растворялось во тьме, и я просыпался. Каждый раз, в три часа ночи. После засыпал и сон повторялся вновь.
Еще спустя неделю я смог сам сидеть, без головной боли и вращения больничной палаты. Ел с большим аппетитом невкусную, сваренную на пару больничную пищу. Радовался лишь средам, когда приносили капусту. Каждый день меня навещала мама. Мы сидели подолгу, разговаривали о всяком разном. В основном о бессмысленном. А на те вопросы, которые были важны, мама не отвечала. Она молчали, слезы наворачивались на ее глаза.
Я не хотел думать, что Кемато умер. Наверное, он сейчас лежит в коме, в соседней палате. Пусть даже не в соседней, пусть где-то в больнице. Пусть в другой больнице, мне все равно, главное, чтобы был жив. Не хотел верить, что он вот так вот глупо погиб. Ведь у него была вся жизнь впереди. Она только начиналась. Его ведь ждала любящая жена, счастливая жизнь с ней. Дети и прочие прелести. Он не мог умереть в самом начале пути. Ведь это бессмысленно!
Настал день выписки. Доктор меня внимательно осмотрел. Сводили на рентген, ту штуку с присосками, которая имел угрожающее название ЭКГ. После сказал, что я почти здоров и нечего мне здесь бока отлеживать. Мама привезла мне чистую одежду. Я переоделся. И мы поехали домой.
В квартире было пусто. Вроде бы та же квартира, но ощущалась она пустой. Чего-то в ней не хватало. Вернее кого-то.
— Мам, скажи наконец, где Кемато? — спросил я твердо.
Мама молча пошла вперед. Я за ней. Вошли в мою и Кемато комнату. На тумбочке стояла закрытая урна. А рядом с ней цветы, черные тюльпаны и фотография Кемато. Единственная его фотография.
Внутри меня все оборвалось. Поднялся звон в ушах. Голова заболела. Я не верил своим глазам. Не верил! Не могло это произойти! Просто не могло! Слезы. Они горячими ручьями текли по моему лицу, со звоном падали на пол. Он не мог умереть в свой самый счастливый день. Из-за какой-то аварии! Нет. Это не реальность. Это все мне снится!
Всю ночь не мог уснуть. Лежал на кровати Кемато, смотрел на его фотографию. Он улыбался, глаза его сияли. Казалось, он сейчас с нее сойдет и обнимет меня крепко-крепко, как всегда. Спросит, как у меня дела. Я прошу в ответ. А вечером мы немного подурачимся и ляжем спать. Чтобы утром снова увидится.