Тетя заботливо спрашивала, как я учусь в институте, какие у меня отметки. Я охотно отвечал на каждый ее вопрос. Она все шире и шире улыбалась. Трепала меня по волосам и хвалила и восторгалась, даже если я рассказывал самые обыденные вещи.
С утра поехал в Сад прогуляться. Слишком сильно стала болеть голова. От станции метро по привычке взял велосипед и поехал. Смотрели на меня, свободного, одноэтажные домики окнами-глазами. Только дома были покрашены во все оттенки серого. Серые стены, серые крыши, серые ставни.
А на месте Сада был пустырь. Никаких дорожек, уходящих в даль, никаких фонтанов с хрустальной водой. Не было даже кленов. Лишь поле, заваленное хламом и поросшее травой, выше моего роста.
Я бродил между куч хлама, вдыхал вонь. Чувствовал, что сейчас заплачу. В новом, созданном мною мире, не было места для Сада. Такого прекрасного Сада, где люди могли найти себя или потеряться навсегда.
— Сашико, — окликнул меня знакомый голос. Он раздавался ото всюду. Я судорожно огляделся.
— Сашико! — позвали меня во второй раз.
Я побежал. Среди куч обнаружил маленькую лавочку, напротив фонтана из замшелых камней. На ней сидела бабуля Анита. Она посмотрела на меня. Она видела меня. Ее глаза видели!
— Здравствуй, бабуля Анита, — сказал я, подсаживаясь рядом, — как тебе мой новый мир?
— Оно не твое. Оно не мир. Лишь отражение зеркал в твоей спальне, — отвечала бабуля, — что ты наделал, Сашико? Уходи отсюда. Забери всех нас с собой. Тут царствует зло.
Щеки запылали. Глаза затуманила злость. Я вскочил и закричал:
— Нет! Это мой мир! Тут жив Кемато! Я не вернусь больше туда. Никогда.
— Не твое это все. Мальчишка, ты лишь сломал, что не было сломано. Это отражения, Сашико. Не реальность и не фантазия.
Ничего не ответил. Молча развернулся и пошел домой. Мой мир. Тут жив Кемато. Он реален. Полностью реален. Никакое это не отражение. Что они все мне говорят!
Долго рассматривал себя в зеркале. И не мог узнать собственное отражение. Будто на меня смотрел другой человек с теми же чертами лица, с тем же взглядом. С той же копной волос на голове. И в оранжевой куртке с меховым капюшоном. Я и не я. Вдруг отражение ударило по зеркалу. Один раз. Второй раз. Звон наполнил коридор. Я отстранился. Его лицо, мое лицо было испуганным. Это пугаюсь я или боится он? Накинул на зеркало какой-то плед и убеждал в комнату.
Вечером Кемато повез меня кататься на каруселях в парк аттракционов в центре города. Все дорогу мы молчали. Даже не смотрели в сторону друг друга. На каруселях катался я один, Кемато стоял там, среди толпы и смотрел на меня безразличным взглядом. И не было еще одного, очень важного человека.
— А где Марика?
Кемато округлил глаза.
— Кто? — спросил он.
Предложил Кемато вместе прокатится на колесе обозрения, таком большом, сияющим разноцветными гирляндами. С него виден весь город. Но Кемато отказался.
— Пойдем, — потянул я его за собой. Он одернул руку.
— Я сказал, что не пойду, — ответил он строго.
Я замер. Вглядывался в его лицо, которое не было его лицом. Те же черты, но в них не узнавался Кемато. Это был абсолютно другой человек. Отошел от него. А после вовсе пустился бежать.
В глаза бросилось различие этого мира, от иного. Он был отражен, как в кривом зеркале. Все было не так. Все! Бежал я без оглядки, хотя Кемато, его отражение звало меня. Даже он бежал за мной. Я оборачивался, чтобы посмотреть. Не хотел, чтобы оно догнало меня. Нырнул в метро, прыгнул в первый попавшийся поезд.
Долго звонил в дверь квартиры Теко. Мне не открывали. Хотел его набрать, но не узнавал цифры на телефоне.
Мне наконец открыли. Вышел мужчина, в котором я смутно узнал отца Теко. Спросил, где его сын. На что отец пожал плечами и сказал:
— Понятия не имею.
И хотел захлопнуть дверь прямо перед моим носом. Но я услышал тихое мычание. Оттолкнул мужчину и вбежал в квартиру. Теко сидел связанный, перед большим зеркалом. Оно поглощало Теко безжалостно и беспощадно. Я взял вазу и разбил зеркало. Осколками они осыпалось на пол. По квартире пробежали трещины. Развязал Теко и вместе мы рванули прочь. На нашем пути встал отец Теко, разбитый на две части.