Несколько секунд Умфред неподвижно стоял под аркой входа; только его бритая голова крутилась — он внимательно осматривал зал. Недоуменно хмыкнув, проповедник медленно двинулся вперед, продолжая крутить головой.
Сульдрун бросилась к задней стене кладовой, нащупала железный стержень в углублении пола и поочередно вставила его в два отверстия.
Эйлас удивился: «Что ты делаешь?»
«Умфред может знать про кладовую, он все тут вынюхивает. Но этого он не может знать».
Потайная дверь отворилась; в темную кладовую вырвалось лилово-зеленое мерцание. «Если Умфред подойдет ближе, мы тут спрячемся», — прошептала Сульдрун.
Эйлас, стоявший у прорези занавеса, сказал: «Нет, он возвращается… Он уходит. Сульдрун?»
«Я здесь! Тут король, мой отец, хранит свою тайную волшебную коллекцию. Иди, посмотри!»
Эйлас подошел к проходу в альков, неуверенно озираясь по сторонам.
«Ничего страшного! — подбодрила его Сульдрун. — Я тут уже была. Этот бесенок в бутылке — маленький леший. Конечно, он хотел бы, чтобы его выпустили, но я боюсь, что он настолько озлобился в заточении, что будет мстить даже своим освободителям. Зеркало на стене — Персиллиан; он говорит, когда у него хорошее настроение. А из этого коровьего рога текут или свежее молоко, или мед — в зависимости от того, кто его держит».
Эйлас осторожно шагнул внутрь. Желтоватый леший раздраженно встрепенулся и уставился на него из бутыли. Возбужденно взметнулись светящиеся цветные блестки в высоких флаконах на полке. Висевшая в тени под потолком маска горгульи чуть наклонилась к Эйла-су и растянулась в недоброй усмешке.
«Уйдем отсюда, пока вся эта чертовщина не навела на нас порчу!» — встревожился Эйлас.
«Никакого вреда эти вещи мне не сделали, — возразила Сульдрун. — А зеркало знает, как меня зовут, и говорит со мной».
«Того, кто слушает колдовские голоса, ждет беда! Пойдем! Нам здесь не место!»
«Подожди, Эйлас. Может быть, зеркало опять что-нибудь скажет — оно, кажется, доброе. Персиллиан, ты здесь?»
Из зеркала послышался печальный голос: «Кто зовет Персиллиана?»
«Сульдрун! Ты говорил со мной раньше, помнишь? И называл меня по имени. Вот мой любовник, Эйлас».
Зеркало издало мучительный стон и принялось декламировать нараспев, заунывным басом — медленно, так, чтобы можно было безошибочно разобрать каждое слово:
Невольно, как во сне, Эйлас протянул руки к раме Волшебного Зерцала и снял его с металлического штырька, торчавшего из стены. Продолжая держать зеркало перед собой, он в замешательстве спросил: «Каким образом мы можем обвенчаться?»
Персиллиан отозвался из глубины зеркала звучным, многозначительным голосом: «Ты похитил меня у Казмира, Эйлас! Отныне я принадлежу тебе. Я отвечу тебе три раза — и ты уже задал первый вопрос. Но если ты спросишь меня в четвертый раз — прощай, я буду наконец свободен!»
«Хорошо — как тебе угодно. Но ты не ответил на мой вопрос».
«Возвращайтесь в сад, вас никто не задержит. Там будут скреплены ваши брачные узы — позаботься о том, чтобы они были неопровержимо подтверждены. А теперь торопитесь, время не ждет! Вы должны вернуться прежде, чем двери Хайдиона запрут на засовы!»
Без лишних слов Сульдрун и Эйлас покинули тайное хранилище Казмира, плотно прикрыв за собой дверь, из-за которой настойчиво пыталось просочиться дрожащее лилово-зеленое свечение. Сульдрун приложила глаз к прорези шпалеры — в Почетном зале не было никого, кроме пятидесяти четырех кресел, производивших на нее такое впечатление в детстве. Теперь казалось, что кресла ссохлись и постарели — они уже не выглядели так грозно и величественно. Тем не менее, Сульдрун чувствовала, что кресла задумчиво, мрачновато наблюдают за ней и Эйласом, пока они спешили к выходу.
Пробежав по пустой Длинной галерее в восьмиугольный вестибюль Восточной башни, они вышли под ночное небо. По пути к Урквиалу им пришлось срочно скрыться в оранжерее — навстречу, топая сапогами, звеня оружием и ругаясь, шли четыре дворцовых стражника.