В носу лодки рыбаки укрепили железную «козу». На ней бойко горело сухое смольё. Острые языки кидались из стороны в сторону, отвоёвывая у тихой ночи небольшой круг по-осеннему прозрачной воды. На дне реки шевелились, похожие на волосы, темнозелёные водоросли, будто их расчёсывали гребнем. Кое-где среди них виднелись сонные щуки, похожие на осиновые поленья; изредка встречались пятнистые таймени. Сидору Гавриловичу хотелось самому заколоть рыбину, хотя бы ленивого налима. Прицеливаясь в широкую спину он изо всей силы ударял пятизубой острогой. Сталь глухо звенела о камень, а налим, вильнув хвостом, уходил даже непоцарапанный. Один раз незадачливый рыбак едва не вывалился из лодки. Трофим Тимофеевич, хотя ему и не легко было сдержаться, ни разу не усмехнулся. Знал — попервости с каждым бывает так. А сам он колол по выбору — только тайменей. И на редкость метко. Профессор восторгался:
— Ты бьёшь острогой, как опытный бильярдист кием по шарам: ни одного пустого удара! Красивая игра! Приятный спорт!
Потом они сидели у костра, окружённого мягкой темнотой. Рядом плескалась река. На железной «козе» догорало смольё, и на прибрежные камни сыпались угли, похожие на лепестки подсолнечника.
Сидор Гаврилович изредка добавлял в костёр сухого хвороста и задумчиво смотрел на весёлые струйки пламени, — бойкие и озорные, они напоминали о молодости.
На охотничьем тагане — гибкой палке, одним концом воткнутой в землю, как на пружине, висел котёл. Пахло варёной картошкой. Дорогин время от времени помешивал деревянной ложкой и пробовал навар, проверяя, достаточно ли положено соли.
— Луку бросил? — спросил гость.
— Две луковицы.
— А запах ещё не чувствуется. Может, добавишь?
— Даже с удовольствием. — Старик улыбнулся. — Однако, в пословице зря говорится, что «на вкус да на цвет товарищей нет». Я тебе довожусь товарищем: люблю острое.
— И когда попахивает дымком?
— Да, да. В печке не сварить такой вкусной ухи, как на костре!
— Мы с Андреем в детстве привыкли к кострам. В непогоду костерок — первая радость пастуха!
Котёл закипел. Запахло луком. Трофим Тимофеевич, отогнув таган в сторону, ложкой зачерпнул картошку и подал гостю:
— Пробуй. Не пора ли опускать рыбу?
— Вижу — пора, — сказал Сидор Гаврилович и, попробовав картошку, подтвердил. — Уварилась.
Дорогин сходил к лодке, принёс тайменя, выпотрошил и, разрубив топором на куски, положил в котёл, а потом снова подсел к огню:
— Мы с братом тоже сиживали у костра. Бывало, до полночи. Осенями в тайге. Кругом шумят кедры. А у нас в золе поджариваются кедровые шишки. Смолка обгорит — шишка разбирается легко. Зерно упреет — вкуснее ничего не придумаешь! Брат любил распаренные орешки. — Больше, однако, не доведётся ему посидеть у таких костров. Может и в живых нет… Случаем, Хилдрет не рассказывал?
— У тебя брат в Америке?! Родной брат?
— Да. Одна мать нас родила и фамилию носим одну.
— К моему сожалению, я ничего не слышал.
— Не следовало бы Хилдрету забывать своего греха. Сманил парня, а на ноги встать не пособил. Лет пять, однако, Митрофан пробатрачил у него на ферме, а после того пошёл по штатам счастья искать. Писал нам редко и всё из разных мест. Однажды где-то в Айове, как я догадываюсь, пристроился к какой-то вдове. Похвалился: «Хозяином стал! На ферме — два работника!.. «Ну, думаю, достиг «счастья»! У меня от того письма даже мороз по коже разлился. Пропал человек! Затянет его в трясину собственности, жадности. Но в том же году он написал из другого штата. А теперь и письма перестали приходить… И у меня мелькнула думка: не воротился ли Митрофан на ферму соблазнителя? Случается, человек приходит на свои старые следы.
«Вот откуда у старика неприязнь к Томасу! — думал Сидор Гаврилович. — Ну, что же, Трофим по-своему, прав».
А Дорогин продолжал:
— Иной раз меня донимают упрёками: брат за границей! Что на это скажешь? Правда. А Митрофана я жалею: мыкается по чужбине. Однако, не сладко там живётся. Честь-то, небось, не всю растерял? Родителями к добру был приучен. А поглубже задумаешься, и мысли повернутся: уехал, вроде как с обрыва нырнул в омут. Молодо-зелено. Всё отцовское, наше русское могло выветриться. А что ему там в голову напичкали — леший знает. Ведь Митрофан мог бы в наше консульство пойти за помощью, мог бы поступить, скажем, в матросы, чтобы домой воротиться. Не послушался, не сделал ни так, ни этак. Наверно ложная гордость не позволила. В чужое подданство ушёл всё равно, что душу променял. Вот и выходит не зря меня упрекают за брата, — не берег от соблазна. Как ни говори, а живёт он там, где всё продаётся и покупается.