— А я не знаю, откуда эти огоньки взялись…
Илья тоже прикинулся незнайкой; пожав плечами, сказал:
— Как с неба упали!
Трофим Тимофеевич пошевелил указательным пальцем правой руки.
Парень посмотрел ему в глаза, готовый исполнить любую просьбу.
— Сходи, сынок, ещё раз к телефону. Позвони в колхоз. Огневу. Не забудешь? Никите Родионовичу. Скажи: прошу приехать. Надо поговорить с ним…
Вздохнув, чуть слышно прошептал потрескавшимися губами:
— Не опоздал бы…
Илья поднёс к его рту ложку воды…
В тесном и коротком халате, сшитом для низкорослой медицинской сестры, Никита Огнев самому себе казался смешным: из рукавов торчали длинные руки в военной гимнастёрке; ноги, обтянутые чёрными голенищами сапог, выглядели тонкими, словно у кулика.
Огнев только что побывал у заведующего клиникой. Профессор сказал: температуру сбили, это уже хорошо. Однако состояние больного всё ещё остаётся тревожным, — нелегко в таком возрасте подымать людей с койки, особенно, когда сердце начинает сдавать. Но, случается, несокрушимая любовь к жизни, к своему делу, помогает добиваться невозможного. Вчера дочь привезла старику веточку яблони с единственным цветком, но каким-то особенным. По одному листочку да по цветку Трофим Тимофеевич определил, что новая яблоня принесёт хорошие крупные плоды, и это прибавило ему силы.
Огнев спросил — можно ли передать журнал со статьёй Сидора Желнина о полувековых опытах Дорогина? Перелистав статью, профессор сказал, что это — на пользу. Пусть послушает старик, что пишут про его добрые дела.
Когда Огнев вошёл в палату, Илья, чтобы не мешать разговору, удалился в коридор. У Трофима Тимофеевича ввалились щёки, заострился нос, кожа на лице была бледновоскового цвета, даже борода и волосы казались потускневшими, но глаза, хотя и были усталыми, обнадёживали пробудившейся теплотой. Обрадовавшись посетителю, старик пошевелил головой.
— Проходи, — пригласил его. — На меня не обижайся…
— Что ты, что ты! Какой разговор об этом…
— Оторвал я тебя от работы.
— Наоборот — я виноват перед тобой, что не приехал раньше.
— У тебя забот — выше головы. Садись… Поздороваться по-настоящему не могу: руки как крюки, — одеревенели.
Здороваясь, Огнев слегка тронул правую руку больного, для себя отметил — пальцы у него холодные, суставы походят на жёсткие узлы.
— И ноги у меня, Никита, сохнут, — продолжал рассказывать старик. — Начну вставать— боюсь, что не удержат, подломятся.
— У тебя душа здоровая — силы вернутся, — Огнев сел на стул, глядя в чистые и спокойные глаза Дорогина, добавил уверенно и горячо. — Ты крепкий человек: скоро поднимешься.
— Знаешь, смерти я не боюсь. Понимаю — она неизбежна, — заговорил Трофим Тимофеевич задушевно, как с самым близким человеком. — Но сейчас мне умирать нельзя, — не сделал всего, что задумал. Охота мне, Никита, вырастить такие яблони, чтобы они стояли красавицами — в полный рост. И чтобы яблоки ребятишкам понравились.
— Вырастишь.
— И ещё охота мне попробовать калачей из муки новых пшеничных гибридов.
— Попробуем вместе.
— Я слышал — ты уедешь в город учиться.
— После учёбы вернусь в свой колхоз. Мы ещё поработаем вместе! И своего добьёмся!
— Пустоцвет, однако, никому не нужен. Хоть маленький, да огурчик! — подхватил Трофим Тимофеевич, оживляясь всё больше и больше.
Он смотрел на Огнева и отмечал: усы выгорели на весеннем солнце, лицо задубело от тёплых ветров, на лбу, чуть пониже волос, околыш фуражки сохранил светлую полоску. Хорошо ему было в полях! А вот он, Дорогин, нынче, можно сказать, не видел весны. Впервые сад цветёт без него! Скорее бы вернуться.
— Подлечат тебя здесь, а потом поедешь на курорт, — сказал Огнев, чтобы ещё больше укрепить в нём надежду на выздоровление.
— А правление как посмотрит? Забалуев…
— Ну-у, он теперь везде хвалится тобой. Бросился, говорит, наш старик сад защищать, всё равно что на врага в атаку пошёл! Врукопашную! Вот, говорит, какая у нас гвардия в колхозе!
Трофим Тимофеевич стал расспрашивать о дочери: как она живёт? Как управляется с работой? Рассказывая о хозяйственных делах, Огнев по глазам старика понял, что он ждёт разговора о самом главном, о том решающем шаге в жизни, который Вера собиралась сделать. И Никита Родионович с душевной радостью подтвердил: да, Вера вступает в партию.
— Анатолий вступил перед боем… — вымолвил Трофим Тимофеевич. — Перед своим последним… Накануне того дня, когда наши сломали Курскую дугу…
— У Веры, сам знаешь, нынче горячее лето, — и сад, и конопля, и учёба… На днях она написала заявление…