— Хорошо! Ей пора. А мне, однако, поздно… Но ты, Никита, знай: я много лет думал о партии. Собирался вступать— брат помешал: «Связь с заграницей!» Горько и смешно. А в тридцать седьмом чуть во враги не записали. Один человек, ты подумай, шпионом меня обзывал. Ну, а я целый год в Гляден не показывался. Жил в саду, как крот в норе. Где-то умный человек, знать, замолвил доброе слово… А после того я счёл себя недостойным — мало сделал в жизни…
— Ты для людей добиваешься лучшего. Значит, ты давно — большевик.
— Беспартийный, — добавил Дорогин. — Это я уже слышал.
Припомнились слова Веры Фёдоровны: «Детей воспитаем хорошими… Они за нас сделают, что мы не смогли…» И Трофим Тимофеевич сказал:
— Сердце моё, Никита, спокойно: за детей ни перед кем не стыдно…
Почувствовав прилив сил, старик слегка приподнял руку и положил её, согретую душевным волнением, поверх руки Огнева.
— Спасибо тебе. Доброе слово греет.
Перед уходом Огнев достал из полевой сумки журнал и, развернув его, показал статью Сидора Желнина.
— Ну-ка, что там написал профессор? — заинтересовался Дорогин. — Мы сейчас устроим громкую читку! Сосед-то у меня — хороший грамотей. Читает, однако, лучше всех.
Глава двадцатая
Ранним утром, когда в низинах у реки ещё отдыхали туманы, а на снежных вершинах высоких гор только-только появлялись розоватые проблески разгоравшегося дня, Вера отправилась в поле. Скучая по своему звену, она каждую неделю урывала по нескольку часов, чтобы повидать подруг.
Конопля дружно цвела. Матерка раскудрявилась. Посконь раскинула над нею невзрачные соцветия.
Вера вырвала высокий стебель, провела ладонью по вершинке, присмотрелась. Пора помогать опылению. Дни стоят тихие, безветренные, если не помочь — урожай семян будет низким.
От стана полевой бригады шли подруги с длинными берёзовыми шестами в руках. Вера поспешила к ним.
— Во-время, девушки! Во-время!
Подруги, побросав шесты, сгрудились вокруг неё. Хорошо, что она вернулась! Теперь будут вместе проводить опыление. Но Вера огорчила их: ей придётся замещать отца в саду до самой зимы.
— А вы, девушки, с работой не запаздывайте, — просила она. — И всё-всё записывайте о конопле.
— Ни к чему затея, — отмахнулась Тася. — Всё равно двух урожаев не видать. Здесь не тёплая сторона. Не юг.
Гутя поспешила успокоить Веру:
— Я записываю. Погляди. — Она подняла свой шест с земли и показала зарубки, нанесённые с одного конца. — На сантиметры буду мерять, как растёт конопля.
— Ты, подружка, золотая! И все вы — хорошие девчонки!..
Работу начали с участка, засеянного сортовыми семенами. Теперь это была уже не маленькая полоска, а целый массив, раскинувшийся возле самого леса. И конопля там вымахала высотой в озёрный камыш; густая и упрямая, едва поддавалась напору шестов. В воздухе клубился такой крепкий аромат, что девушки, дойдя до края полосы, выбегали, словно из угарной бани, на опушку леса проветриться да поболтать о припомнившихся деревенских новостях.
Вера попросила подруг, чтобы они нарвали снопик да отвезли в контору.
— Забалуеву нос утереть? Ага? — рассмеялась Гутя.
— Чтобы люди полюбовались.
— А я с таким снопиком встала бы перед председателем и сказала бы при народе: «Достань вершинку!»
— Он высокий — дотянется.
— Раскипятится. Зафыркает, как чайник на огне!
— А может обрадуется: он коноплю любит.
— Если бы сам эти семена раздобыл — урожай пришёлся бы по душе!
Гутя сказала, что лучше всего принести коноплю напоказ прямо на заседание правления, и все согласились с ней, а пока что условились никому не говорить о невиданных конопляных зарослях.
Но случилось иначе. И случилось это через неделю, когда густозелёная матёрка, опылившись, уже успела раздобреть, а бледноватая посконь, сослужив свою службу, начала увядать. Пришла пора рвать посконь да связывать в снопики. Время от времени, весело перекликаясь песнями, девушки выносили на межу снопы, бросали на землю, а сами опять скрывались в глубине зарослей. Никто из них не слышал, как подкралась к полосе мягкоходная темносиняя райкомовская «Победа». Забалуев, выйдя из машины, басовито гаркнул:
— Эй, девки! Поутонули все, что ли?
Первой вынырнула Гутя, держа в руке несколько былинок поскони. Ей хотелось ответить шуткой, но, увидев возле машины Векшину, она остановилась в нерешительности. И подруги тоже молча смотрели на секретаря райкома: что она скажет?