Маркеловна овдовела в тридцатом году, осталась с малыми детьми, и заботы о семье рано состарили её. А в войну она потеряла единственного сына. Вспомнив о нём, утёрла глаза подолом белого ситцевого фартука:
— Были бы крылышки — слетала бы в Карпатские горы, поплакала бы на могилке…
— Слов нет, горе большое, Маркеловна, — вздохнул Трофим Тимофеевич. — В юности скончались наши сынки, но сердцем надо понять — не зря они жили на земле. Их жизнь — маленькие огоньки, а видны далеко-далеко, и народу от них — путь светлее. И счастья на земле прибавилось…
— Не успокоится сердце. Нет.
Нюра принесла чугун горячей картошки, помидоры, сметану; Трофиму Тимофеевичу сказала:
— Завтра мы обрядим могилу…
Сели за стол. Мать, то и дело прикладывая к глазам подол фартука, рассказывала:
— Много их, бедных, привозили с передовой. Всякие были: и русские, и татары, и мордва, и узбеки… у кого нет ноги, у кого — руки, а ваш, точно, в грудь был простреленный фашистской пулей. Позабыла всех, а вашего помню — молоденький, чернявый такой…
Трофим Тимофеевич знал, что Маркеловна рассказывает не о его сыне, но не перебивал, и она продолжала с. материнской горечью:
— Тяжело ему было, а не стонал, только всё доктора звал. Доктор подойдёт, Строганов по фамилии, тоже откуда-то из Сибири человек, а ваш сынок и заговорит: «Товарищ доктор, вылечите меня! Верните в строй!» Зубами скрипнет: «Хочу до берлоги добраться!..»
Вошла соседка, поклонилась дальнему человеку, а хозяйке сказала:
— Маркеловна, я муки принесла. Белой, пшеничной. Добавь в квашню.
После ужина Нюра зажгла фонарь и проводила постояльца в маленький уютный сарайчик, который она звала клуней, и показала кровать в углу. Трофим Тимофеевич долго не мог заснуть. Глубоко тронувшие душу события снова прошли перед ним, словно запечатлённые на снимках. Вот мимо дубовой рощи идут грузовики. В одном лежит Анатолий. Вся грудь в бинтах. Глаза устремлены в высокое небо, по которому плывут белые облака. За селом, откуда его везут, не утихает орудийный гром. Но раненый ничего не слышит. Он проводит кончиком языка по запёкшимся губам и глазами просит облака уронить хотя бы одну каплю… Вот у постели Анатолия девушка, медицинская сестра. Юная, заботливая. Под нажимом её карандаша тихо шуршит бумага. Раненый приоткрывает веки и спрашивает:
— Что написала, сестричка? Прочти… «Рана у меня тяжёлая…» Не надо этого. Поставь «не»… «не тяжелая…» Так лучше…
Дует ветер. За стеной шелестит листва на деревьях яблоневого сада… Сестра осторожно кладёт на грудь Анатолия его холодную руку и встаёт. Грохочут пушки. В небе распускаются букеты ярких цветов. Пока они цветут — на земле светло.
Это в Москве. Первый салют. В честь освобождения Белгорода и Орла…
Трофим Тимофеевич спал, подложив под щёку широкую ладонь…
Утром к холмику братской могилы пришли с лопатами шустрые ребята. Их привела женщина с гладкими седыми волосами, расчёсанными на прямой ряд.
Холмик обложили дёрном. Поправили оградку. Из рощи принесли лесных бессмертников. Посадили дубок.
Трофим Тимофеевич с отцовской теплотой погладил голову черноволосого мальчика:
— Любишь сады?
— Даже очень!
— Сади больше деревьев — они украшают землю. Береги дубок. Одна беда — быки… Ну, что-нибудь придумаем. Добрые люди помогут. А когда всё будет по-хорошему, — уничтожающе остро и горько Дорогин покосился на двор, — я пришлю Нюре сибирские яблоньки. Вот так же соберитесь все и посадите их кругом…
Толпами стояли женщины и плакали. Старик молча склонил голову, белые волосы нависли на глаза. Спустя минуту он, поблагодарив всех, медленно повернулся в сторону улицы, которая вела за околицу деревни. Нюра схватила его за руку:
— Вам нельзя уходить. Сегодня нельзя. Мама устраивает поминки по Анатолию. А завтра я отвезу вас…
Трофиму Тимофеевичу стало тепло от этих слов.
— Спасибо вам, добрые люди!
К дому Нартовых уже сходились соседи. И седая учительница тоже шла туда.
Как всегда, Дорогин проснулся на рассвете; вышел из купе в коридор и посмотрел в окно. Поля перемежались дубравами. Не опоздал ли он? Проводник успокоил: Ясная Поляна — впереди.
Хорошо, что не проспал. Поглядит из окна. А дома расскажет дочери о дорогом уголке русской земли.
Лев Толстой был любимым писателем в семье. Это пошло от Веры Фёдоровны. Она, едва ли не больше всех книг, ценила «Войну и мир», «Анну Каренину», «Хаджи Мурата».