— Прихвастнул опытник, а ты поверил.
— Мы сами подсчитали стебли на квадратном метре, взвесили колос.
Когда Шаров рассказал, что колхозный учёный собирается пахать землю безотвальными плугами да ещё один раз в пять лет, его собеседник приложил палец к виску и покрутил, как бы завинчивая винт.
— Мы в войну один год сеяли рожь по стерне. Ленивкой называется. Ничего не вышло. Семян не вернули. А ты говоришь… Ну и перенимай у него всё. А я погляжу.
— Мальцев предостерегает от шаблона. Нужно учитывать местные условия, искать своё.
— Ищи, ищи. Доищешься!
Павел Прохорович перевёл взгляд на пшеницу, которую он не видел почти две недели, и невольно залюбовался колосьями.
Забалуев понял, что сказал лишнее, и теперь, поджимая губы, проронил:
— Ничего пшеничка… Ничего…
— А у вас как?
— Послабее. Чуток послабее. Но я на своём веку выращивал хлеба куда лучше ваших!
— Конечно, это не предел. Можно вырастить гораздо богаче.
— Вот-вот! — оживился Сергей Макарович, меняя тему разговора, дал простор своему громкому голосу. — Давно я не был в Луговатке. Наверно, не узнать ваших улиц! Ты, поди, уже отгрохал по плану все дворцы?
— Дворы, — поправил Шаров. — Для начала построили два. Каменные. Под шифером. С автопоилками, с электродойкой.
— Это я слышал. Ты мне про кирпичные дома расскажи.
— Три домика закончили.
— Маловато, маловато! Ты, помнится, размахивался на сто?! Не вытянул? Силёнок не хватило? Надорвался! А я упреждал тебя.
— По урожаю мы свою пятилетку выполним с превышением. Планировали по двадцать центнеров с гектара, а соберём нынче… Как вы думаете, по двадцать два на круг обойдётся?
— Уборка покажет…
— По моим подсчётам, если зерно хорошо дойдёт, соберём не меньше двадцати пяти.
— Желаю тебе… Желаю… Хороший урожай каждому дорог. А тебе повезло, — все тучи сюда сваливались. А нас обходили. Стороной да стороной. Будто напуганные.
— Не в этом дело. Поторопились вы, посеяли в грязь. Для сводки! Вот и…
Сергей Макарович, не слушая собеседника, пошагал к своему коню.
— А я, понимаешь, кручусь, как заведённый волчок! Двадцать часов в сутки — на ногах! Э-э, да что говорить!.. — Махнул рукой. — Сейчас поеду на сенокос. Горячая пора! Ой, горячая! Надо сено метать в стога…
Отвязав коня от тополя, он запрыгнул в ходок и помчался домой. Посматривая на хлеба луговатцев, сетовал: «Отстал я от них. Совсем отстал. Как ни прикидывай, а Пашка Шаров на трудодень выдаст больше…»
— А всё из-за небесной канцелярии!.. Чтоб ей провалиться! — кричал на всё поле и тыкал кнутовищем вверх, — Ведь правда, что все тучи туда сваливались? Правда?..
Поля молчали.
Забалуев хлестнул коня вдоль спины:
— Ну, ты, холера!.. Веселей-то не можешь, что ли? Шкуру спущу!..
Глава двадцать девятая
«Забыть… Забыть навсегда…» — всё настойчивее и настойчивее повторял Вася. И злился на себя. Ну, что у него за дурацкий характер?! Ни с того ни с сего привязался к одной. И не может выбить из головы, выкинуть из сердца. Будто нет других девок? Есть. Даже красивее этой Верки Дорогиной.
Но проходили недели, месяцы, а он попрежнему ко всем оставался равнодушным.
Наверно, у него сердце затвердело, как земля, спалённая в засуху беспощадным солнцем: ни одно зерно, знать, не даст ростка?!
И всё-таки он заставит себя забыть Верку. Заставит… Ну зачем ему вздыхать о чужой бабе?..
В обеденный перерыв девушки в бригадном доме пели частушки. Вася ушёл от них, прихватив с собой свежую газету, и сел в тени, привалившись спиной к высокому тополю.
С вершины дерева неожиданно подала голос кукушка.
«Запоздала, матушка! — усмехнулся парень. — Июль — на переломе. Ячмень выколосился. Пора бы тебе подавиться колючим колосом!..»
Из бригадного дома донеслась девичья песня:
«В самом деле, не на тот», — подтвердил Вася.
Он не верит глупым приметам и ничего не будет загадывать.
Девушки просили вещунью:
Но кукушку, видать, не устраивала роль почтальона, — она не трогалась с места и продолжала надоедливо куковать. Пришлось прикрикнуть:
— Хватит, дурёха!
Она перепорхнула на яблоню и опять принялась за своё. Девушки затихли, и Вася, рассмеявшись, подзадорил птицу:
— Побольше им накукуй! Ещё! Ещё прибавь!