— Ишь, ты какой!.. Лето не для того, чтобы по курортам разъезжать.
— Ты не беспокойся, мы с хлебом управимся.
— Я вижу, тебе охота без меня со всем управиться…
— Не говори пустяков. Сейчас важно тебя поднять.
— Я живучий.
Матрёна Анисимовна вмешалась:
— Помолчали бы лучше. Опосля успеете наспориться.
— Это правда. — Забалуев шутливо погрозил пальцем. — Я подымусь скоро. А пока ты, Микита, слетай на пасеку, пиво сам попробуй. Ежели крепости мало — добавьте мёду. И пусть пчеловод не скупится. Праздник надо завернуть повеселее. Я люблю, чтобы всё кипело. И на работе, и на гулянке.
— Праздники я тоже люблю, но гулянок не выношу, — шевельнул Огнев острыми шильями усов.
— Вчера ругали меня, как с песком протирали, — продолжал Забалуев, — а ведь я всё делаю для колхозников. Не для себя.
— Знаю. Беда в том, что подходишь к вопросу не с той стороны.
— А ты умей подправить. На то ты и секретарь. Но спора не разжигай…
— С тобой на собраниях говорить трудно — ты шумишь, кричишь.
— У меня голос такой. Сердце нетерпеливое.
Анисимовна подошла к кровати:
— Ты бы уснул. Доктор велел в покое себя держать.
Огнев стал прощаться:
— Поправляйся. И о делах пока не думай…
— Пиво для гулянки — на твоей заботе, — напомнил Забалуев. — По нашему обычаю, на три дня наварено!
— Придётся ломать худой обычай.
— Шею себе сломаешь! Ой, сломаешь!
— Не беспокойся о моей шее. А вот за разбазаривание колхозного добра…
— Не мелочничай, Микита…
— Это не мелочь! На гулянках поставим точку, — сказал Огнев твёрдо, словно всё уже было решено. — Проведём собрание, премируем передовиков. Ну, посидим вечерок за столами, поздравим, кого следует, песни споём… И всё. Понял?
— А чего ты чужие слова повторяешь? — прикрикнул Забалуев, отрывая голову от подушки. — Своих не хватает?
Огнев не ответил, пожелав ему скорейшего выздоровления, вышел из горницы.
Глава двенадцатая
Третью неделю не унимался дождь. Под бесконечными ударами капель тихо, надоедливо звенели окна в новом четырёхэтажном доме краевого комитета партии. По стеклу текли частые, как пряжа в ткацком станке, струйки холодной воды, и воздух во всём доме был пропитан сыростью.
Желнин подошёл к окну и, слегка откинув половинку малиновой портьеры, взглянул на улицу. На обширной площади, закованной в асфальт, всюду виднелись тусклые лужи. На них беспрестанно вздувались мелкие, как напёрстки, пузыри и тотчас исчезали, чтобы уступить место другим. Старые ели у входа на бульвар опустили мокрые ветки к самой земле. Тяжёлый от сырости флаг на крыше крайисполкома чуть заметно пошевеливался под ленивым ветром, который тоже казался уставшим от лохматых туч, готовых уцепиться не только за высокие дома и деревья, а даже за исхлёстанную и набухшую водой землю.
Когда он кончится? Синоптики из Гидрометбюро заладили одно: «Сплошная облачность. Дождь. В ближайшие два дня особых изменений в погоде не ожидается…»
«Ещё два дня… А ведь дорог каждый час».
Желнин задумался. Перед ним возник эпизод недавнего прошлого. На рассвете июльского дня самолёт оторвался от крымской земли и взял курс на север. Позади остались бирюзовое, по-летнему ласковое море, стройный кипарис Пушкина, белый домик Чехова, обвитый плющом дворец, где заседала Ялтинская конференция… Всё он успел повидать за две недели отдыха. Ему оставалось ещё полмесяца, но пришла телеграмма из Москвы…
Под крылом самолёта пронеслись последние зелёныеотроги горного хребта, промелькнул Сиваш, а потом начала развёртываться необъятная, как море, украинская степь, кое-где перемежённая большими городами да белыми россыпями деревень. Он никогда не летал над южными просторами, не знал, как выглядит Украина с воздуха, но то, что увидел сейчас, испугало его: внизу лежала мрачная, как ржавая жесть, опалённая солнцем земля.
«Вот причина телеграммы», — подумал Желнин.
Засуха! Старая непрошенная гостья, родная сестра голода и смерти! Она каждое десятилетие посещала старую Русь. О голоде на рубеже века писали Л. Толстой, В. Короленко, В. Ленин. То была «чёрная туча народного бедствия». Всероссийское разорение. Вымирание русского крестьянства. Гибли миллионы людей. А хлеботорговцы наживали дикий капитал. Мамин-Сибиряк запечатлел это в романе «Хлеб». Засуха приводила голод даже в богатое Зауралье, в Сибирские степи. Крестьяне покорно склоняли головы перед судьбой. Суховею не закажешь путь! В раскалённом небе не отыщешь тучку, не притянешь дождь к земле. Так было всегда. Так было при дедах и отцах. Но советские люди объявили борьбу природе, и они со временем утихомирят суховеи.