Рядом друг с другом братья казались настолько разительно непохожими, что некто непосвященный никогда и ни за что в жизни не заподозрил бы между ними родства. Даже по одному лишь родителю. Инграм был светловолосым небритым детиной полутора футов в плечах и высотой во все шесть. Мощный, мускулистый – он живо напоминал древнегреческого атлета с какой-нибудь палестрской (5) фрески, и выглядел бы довольно устрашающе, если бы не его исключительно добродушные прозрачно-голубые глаза.
Адам был ниже брата на добрые полголовы. Тонкий, гибкий, черноволосый, с бледными изящными руками и длинными ногами – на фоне здоровенного Инграма он смотрелся почти что хрупким. Изогнутый с выраженной горбинкой нос и квадратная челюсть невыгодно затеняли его привлекательность на фоне старшего брата – обладателя нордических, гармонично выверенных черт. Пожалуй, разве что в цвете глаз и заключалось их единственное сходство. Вот только холодные неприветливые глаза Адама, глядящие на мир из-под темных вечно нахмуренных бровей, на первый взгляд даже казались иного оттенка, черпающего свою насыщенность не из теплого летнего неба, а из враждебной ледяной глубины.
- Будет тебе, братец. Двадцать один год бывает один раз в жизни! Я пришел тебя поздравить, а ты как всегда, - Инграм сунул ему в обе руки по бокалу, и обалдевший от такой наглости Адам безропотно взял их. - Ты и без того все лето просидел дома, как сыч. Даже в Таррагону с нами не поехал. Решил затворником сделаться?
- Я не… - начал было Адам, невольно повысив тон, но быстро себя одернул.
Не хватало еще сейчас начать оправдываться и проговориться в итоге о ситуации, случившейся на защите итогового проекта. Даже не одного. А ведь он поклялся себе, что никому из семьи не расскажет. Не стоило втягивать их во все это... Все-таки его учебные проблемы не должны были никого касаться. Иначе о какой самостоятельности и сепарации он тогда вообще будет вправе заговаривать?
- Не собирался я делаться никаким затворником, - сбавив экспрессии, но все еще весьма раздраженно проговорил Адам и отставил бокалы на барную стойку, красноречиво пристукнув стеклянными донышками по ее мраморной крышке. – Я работаю, Инги. Ра-бо-та. Знаешь, что это такое?
- Ой, ты что ли без конца занимаешься аналитикой, ходишь на заседания совета директоров и ищешь инвесторов по всему миру?
Адам слегка притих. Но ненадолго. Все-таки характером он пошел в мать.
- Знаю я твои поиски. Поиски вавилонских блудниц по курортам и ресторанам, - проворчал парень, неотступно следуя за Инграмом, будто примериваясь, чтобы такого сделать и как бы еще словесно укусить брата, дабы тот перестал хозяйничать, словно у себя дома.
- Это уже приятные дополнения, - улыбнулся Инграм, переходя из барной зоны к журнальному столику в гостиной. – Ты бы тоже мог выбраться на курорт или в ресторан. Тебе все преференции красивой жизни доступны так же, как и мне. А ты заперся в квартире от всего света со своими…
Мужчина небрежно покрутил в воздухе кистью, как если бы вкручивал невидимую лампочку.
-…научными исследованиями. И даже к родственникам родной матери носа не кажешь. Ты в курсе, что тетя Мерсе́дес страшно обиделась на то, что ты не приехал? Ты им, в отличие от меня, вообще-то родной племянник.
- Да всему маминому клану дай только повод, они без конца застолья готовы собирать, - сварливо отозвался Адам, закатывая глаза и упрямо скрещивая руки на груди. – Я ведь уже гостил у них прошлой осенью!
- Адам, целый год прошел, - справедливо заметил Инграм, откупоривая вино. – Я осознаю, что некоторые не понимают каково это – сильно по кому-то скучать…
Инграм выразительно глянул на младшего брата.
- …но все же, может, стоит проявить немного эмпатии? Хотя бы разок за двенадцать месяцев?
Адам буквально опешил, подумав, что ослышался. Потому даже не сразу нашелся с ответом. И только после того, как наморгался и наглотался воздуха всласть, выдал негромко сбивчивое:
- Т-ты что… хочешь… Ты мне сейчас пытаешься предъявить, что мне типа… мне плевать на семью?
Инграм, похоже, уже и сам осознал, что хватил через край. Судя по тому, как инфернально полыхнули голубые глаза брата, с минуты на минуту должна была грянуть буря. Точно таким же диким огнем зажигался перед «вселенским скандалом» (так говорила тетя Мерседес) взгляд Донны – его мачехи. В моменты лютовства этой женщины вступать с ней в открытую конфронтацию опасался даже их консервативный властный отец, ледяная сила молчания которого разрушила не одно эго, а сила голоса могла заставить сдаться дивизион. Однако когда у его обожаемой супруги случался приступ по-настоящему дурного настроения – живое бежало прочь, а Карл терпеливо отсиживался в своем кабинете, меланхолично попивая виски и нанокапсулы от мигрени.