- Говоришь так, будто частенько практикуешь.
- Ну, я точно не считаю нормой брак или отношения с андроидами. Но да, мои рободевочки у меня в спальне иногда подолгу гостят.
Адам неверяще воззрился на старшего. Уголки его губ насмешливо дрогнули.
- И-и-инги…
- Да-да, давай, приравнивай меня к извращенцам!
- …как много мы о тебе не знали?
- Ой, да хорош, Адам, можно подумать твоя правая рука хуже моих искусственных баб?
- Может, мне лучше снять с холодильника магнит с Сильвией Лодж (2)? А то мало ли что…
- Иди на хер!
Адам беззвучно рассмеялся. За все три месяца лета он, кажется, даже не улыбнулся ни разу, учитывая, что с ним творилось. Так что теперь каждый раз, когда он растягивал в улыбке губы, ощущалось это как-то непривычно, словно лицо отвыкло от этого выражения.
- Ладно-ладно, - все еще посмеиваясь, отмахнулся Адам. – Хрен с тобой и твоим робогаремом, меня только во все это не втягивай.
Эмоциональная часть его мозга все еще мысленно хихикала над братом, требуя продолжить подстебывать бедолагу при каждом удобном случае, рациональная же – изрядно напряглась, даже с учетом того, в каком количестве промилле Адам пытался ее утопить.
У этого напряжения была вполне весомая причина, заключавшаяся в основном нарративе всего адамова существования: общение между ним и окружающими не клеилось. Едва родители обнаружили в своем младшем пятилетнем сыне исключительную творческую одаренность и выдающиеся для его возраста способности к точным наукам, как тут же поспешили перевести маленького Адама на домашнее обучение. Тем самым изолировав от социума.
Поэтому когда уже достаточно взрослый Альвенслебен поступил в колледж, то неожиданно для самого себя обнаружил, что устанавливать товарищеские связи с ровесниками у него не выходит. Люди в большинстве своем ужасно его бесили, а он бесил их. Это было сильное и взаимное чувство.
Никого Адам так сильно не презирал в своей жизни, как глупцов и наивных. Однако когда он вышел из своей «крепости гениальности» в свет, то с ужасом обнаружил, что общество буквально состоит из глупцов и наивных. И требует с этим мириться. Адаму тотчас захотелось обратно в заточение…
Отныне каждый его конфликт со знакомыми, каждая проблема, вызванная необходимостью социального взаимодействия, заканчивалась попыткой замуровать себя в коконе интеллектуального усилия, состоящего из бесконечной работы над научными проектами и общения со своим персональным искусственным интеллектом.
Адама это пугало.
Несмотря на то, что социум не принимал его, парню не хотелось однажды обнаружить себя в обнимку с женой-андроидом, проводящим свой досуг в компании единственного друга – Медеи, на просторах виртуальной реальности. В довесок проживающим где-нибудь в жилом районе для андроюнитов (3) – этих сумасшедших фриков, обособившихся от органического человечества и борющихся за свои права любителей сношаться с андроидами, а еще создавать с ними семьи вплоть до производства на заказ андроидов-детей. Адам глубоко презирал андроюнитов за то, к чему сам двигался семимильными шагами, мешая это презрение с брезгливой снисходительной жалостью.
Но все же Альвенслебен признавал, что находиться среди бездушных машин и искусственных разумов ему было куда комфортнее, не оставлял при этом неудачных поползновений встроиться в общество и испытывал жутчайшие приступы паники, когда начинал анализировать, куда череда этих провалов может его завести. Поэтому когда Инграм призвал к приобретению «синтетики» вместо живой девушки, Адам воспринял это так, будто брат предложил ему сдаться.
- Поехали! – ни с того ни с сего громогласно заявил Инграм.
- Куда? – удивился Адам.
Время уже близилось к полуночи. За окном – закутанный в бархатную июльскую ночь Инфиниум сгорал средь неоново-цветастых пожаров рекламных голограмм и огней.
- Хочу показать тебе одно отличное место, именинник, - судя по лукавой физиономии Инги, Адама ждало приключение, которого он наверняка предпочел бы избежать. – Поверь, я отвезу тебя в рай.