Буш презентовал им «Тушкана по Запретному Рецепту». Усевшись вместе со всеми на пол, он заметил тут же сержанта Прунделя, чьим самым деликатным обращением к ним было — «грязное стадо верблюдов». Сейчас Прундель, витая в облаке винных паров, опустил тяжеленную ручищу Бушу на плечо.
— Парни! Вы — мой лучш-ший взвод! Куда ш мне без вас? Завтра — опять к-куча вонючих новобранцев… вытирать им носы, и все такое… Вы — мои товариш-ши, на-стояш-шие дрруз-зя!
Буш потихоньку плеснул «Тушкана» в его кружку.
— Буш! Ты — мой луч-чий друг! — возгласил Прундель в очередной раз — и тут же грянул оркестр какофонической музыки: все загремели и забряцали кружками, ложками, жестяными банками, а также засвистели, завопили и загорланили песни (каждый — свою). Буш и сам не заметил, как тоже глотнул «Тушкана» — а в следующий момент оказался пьян, как сапожник.
Но уже меньше, чем через час весь барак сковало холодное оцепенение. Прундель рухнул в черный проем двери и исчез в ночи. На полу и на нарах в причудливых позах застыли бражники; кое-кто оглушительно храпел. Только одинокий силуэт маячил в дальнем углу; самый стойкий собутыльник полустоял, опершись на стену, в руке его каким-то чудом держалась бутылка. Он мычал, запинаясь, разудалую песню:
— …Он поймал того скота и швырнул за ворота…
Но скоро в бараке воцарилась полная тишина. Буш лежал на нарах, уставившись в потолок. Он понимал, что не спит, но ледяной ужас уже оцепенил его; и в этом состоянии смутно чудилось что-то знакомое.
Рядом вдруг послышались голоса, а затем показались четверо в белом. Они окружили его постель, и кто-то из них произнес:
— Он все равно не понимает ни слова из того, что мы говорим. Он воображает, будто находится совсем в другом месте, может, и в ином времени. Ну разве он не законченный тип кровосмесителя?
Мысль о кровосмешении встряхнула его: он приподнялся — и тут же стены призрачной комнаты, усеянной безжизненными телами, раздались во все стороны, увеличив ее до невероятных размеров. Но эти четверо никуда не делись. Сам потешаясь в душе над разыгравшимся воображением, он спросил:
— Ну и где, по-вашему, я нахожусь?
— Тсс! — цыкнул на него один из призраков. — Тише, не то разбудите всю пехоту. У вас — анемия и галлюцинации, разумеется, как у всех.
— Но ведь окно раскрыто, — запротестовал Буш. — Так где мы сейчас, в конце концов?
— В Карфильдской психиатрической больнице. Мы давно наблюдаем за вами, ведь вы — Амниотическое Яйцо.
— Ну вы даете, — буркнул Буш, снова шлепнулся на подушку — и тут же провалился в сон.
Наутро он минута в минуту явился в лекционный барак, хотя в его голове молоты звонко колотили по наковальням. Вскоре прибыли Хауэс и Стенхоуп — оба в штатском. Курс был окончен. На плацу тусовались клочки бывшего Десятого взвода — незнакомые в незнакомой одежде, обмениваясь на прощание грязными шуточками.
Оба офицера уселись напротив Буша на скамью.
— Мы не сомневаемся, что с должной ответственностью отнесетесь к почетной миссии, которую возлагает на вас правительство. Но перед тем как посвятить вас в ее детали, мы сочли необходимым разъяснить вам кое-что.
Наша страна, и с нею почти весь цивилизованный мир, вступила в эпоху великого разброда и хаоса — это вам должно быть хорошо известно. Новая теория времени выдернула основание из-под всего прежнего миропорядка. Это касается в основном Запада — Европы и Америки. На Востоке почти все осталось по-прежнему, ведь у них совсем другое восприятие Длительности.
Генерал Перегрин Болт просто обязан был взять страну в железный кулак. Крепкие вожжи необходимы будут еще долгие годы, пока мы не приспособимся к новым условиям… А поэтому требуется в зародыше пресекать возможные посягательства на здание нового порядка, так старательно возводимое нами.
— Какие именно посягательства?
Хауэс заметно смешался:
— Ну… Идеи часто оказываются опаснее, чем открытый вооруженный бунт. Вам, как интеллектуалу, это должно быть отлично понятно.
— Я больше не интеллектуал.
— Да, извините. Но представьте себе: что, если вдруг появится некая новая идея о сущности времени и жирным крестом перечеркнет общепринятую идею? Это же мигом сбросит нас в пропасть — туда, откуда мы чудом спаслись несколько месяцев назад!
Буш мгновенно все понял. Все только что сказанное проливало свет на тайные страхи Режима, а значит, и самую болезнь эпохи… Что-то не только в речах Хауэса, но и в его лице навело Буша на такую мысль. Офицер был и впрямь с ним откровенен — настолько, насколько возможно. Но он явно недосказал что-то значительное и, видимо, за спиной у Стенхоупа намекал на это Бушу — правда, туманно.