Вечер пятницы пронёсся как проходящий скорый поезд, который воздушным потоком сбивает с ног, если слишком близко от него стоять на перроне. Зная, что Феликсу надо идти на свидание и он не может долго задержаться с товарищами, но его – холостого женщина ждёт в любом состоянии, а их – женатых в таком состоянии не то, чтобы не ждут, а уже и скалку приготовили, Георгий и Лютиков успели всего за пятнадцать минут влить в лейтенанта майорскую дозу. Феликс почти трезвый вышел из дверей, увитых виноградом, но пока шёл через двор комендатуры его с ног до головы внезапно накрыла пьяная волна. Скорее всего это была даже не волна, а «Девятый вал» Ованеса Айвазяна, более известного под именем Ивана Айвазовского. Возле калитки, по направлению к которой, как ему показалось, он шёл не качаясь и не расставляя широко ноги, как это делают матросы на палубе в качку, его ждала блондинка Аня с подружкой, в которой ему привиделась Оксана с волосами, как смоль, что аппетитно щёлкала семечки на троллейбусной остановке. «А что она тут делает?», – это последнее, что только смог произнести лейтенант и в бессознательном состоянии упал в четыре девичьи руки.
Мужское и женское.
Девичьи руки гладили Феликса по голове, пальцы тёрли виски, ворошили густой тёмный кучерявый волос на затылке, темечке, растирали уши. Глаза открыть не было сил и сопротивляться нет никакой возможности. Казалось, что он в невесомости, что верх перепутался с низом, что всё, и время и пространство, плывёт, но плывёт по окружности. Феликс с детства не любил карусель, его укачивало, а тут он к ней привязан, а крутит её Георгий и ещё приговаривает: «Ну ещё по одной, ещё по одной». – «Хватит мне. По одной!», – в голос возмущается Феликс, в ответ слышит женские голоса, что они говорят непонятно, какие-то отдельные слова-вопросы: «Куда?», «Ко мне?», «К тебе?», «К нему?» Феликс принимает решение больше так никогда не напиваться и проваливается в невесомость окончательно, гены отца-авиатора не помогли. Правильно делали, что таких, как он, не брали в космонавты.
Как же так! Где же шампанское, на крайний случай «Советское игристое»? Почему он слышит опять о пиве, он же просил, ему – штабному офицеру, такого не предлагать!» – «Ну, проснулся? Ты такой пьяный и смешной вчера вечером был. Говорил – тебе хватит одной девушки, что ты только меня любишь. Говорил-говорил, а сам… Ладно, пиво хочешь? Пока ты спал, я утром сходила в магазин и купила. На меня там как на алкоголичку смотрели, даже стыдно было. Я включила чайник, сейчас закипит и будем пить чай». На кровати сидела Аня и улыбаясь смотрела на остатки лоска, которые сходили с лица штабного офицера тёмными кругами под глазами. «Блииин. Мне так плохо было. А что ты тут делаешь? Постой. Мы что, вчера сюда вдвоём приехали? Иииии? Ой, извини. Мне так хорошо с тобой было. Нет? Да?» Стесняясь Ани, себя такого, вчерашнего карусельного вечера и сегодняшнего тяжёлого утра, Феликс спрятался в душевой и лил, лил холодную воду на голову, стараясь разложить всё по полочкам. Ему, педанту, не нравилась пикантная ситуация, в которой он участвовал, но о которой он не имел ни малейшего понятия. Замёрзнув окончательно, но так ничего и не вспомнив, он взял в кулак висевший на цепочке амулет и решился на поступок, достойный, по его мнению, настоящего гусара.
«Выйдешь за меня замуж?», – запинаясь то ли от холода, то ли от волнения спросил Феликс с порога. С мокрой головой и полотенцем вместо брюк вошёл он в литеру «А» Аниным монахом, а войдя, стал с согласия Ани её монархом, настоятелем односпальной кровати в ставшей двухместной келье. Два сердца теперь стали биться в ритме Рингпляца, так же как и сердце Садгоры, их соединившей то ли в ещё пятницу вечером, то ли уже утром в субботу. Какая разница, если теперь так, а не иначе, если теперь она пахнет его подберёзовиком, а он – её морошкой, если суть этого – химическая реакция, для которой надо как минимум два начала: мужское и женское. Свистел электрический чайник, стоявший на полу и застилавший комнату паром, и некому было его выключить.
В запотевшие стёкла светили попеременно солнце и луна. В голове был то ли ещё вечерний, то ли уже утренний туман. Выпитая на двоих дождавшаяся своего часа бутылка шампанского была назначена виновной за девичью опытность и страсть. Пьяной можно быть и от счастья. Аня уже наяву, а не во сне трогала голову и бороздила волосы Феликса, а он не знал ни времени суток, ни дня недели.