В условиях отсутствия присутствия руководящего коммуниста комсомольцы на троих к вечеру допивали остаток второй бутылки. «Нет закуски лучше, чем виноградная лоза и карамель, ударенная молотком», – поэтически отметил Георгий, когда лук кончился, и из закуски остались сигареты. «К-каакая лоза, что за к-каарамель», – заикаясь спросил его Феликс. Среди бела дня он раньше не принимал на грудь, сидели без обеда и его немного мутило, но природная любознательность брала своё. «А такая. Вот, у меня за окном, видишь, растёт виноград. Так я, не выходя из ка-а-бинета (Жора начал тянуть гласные), просовываю руку на улицу, срываю лозу и опля! Закуска в руках! Но виноград, к сожалению, кончился. Я всегда съедал его зелёным, не знаю какой он на вкус, когда созреет». Всезнающий Лютиков знал, но помалкивал.
Феликс удивился находчивости старшего товарища искать растущие ягоды не на улице, а в помещении, но напомнил ему о второй закуске. «А-а, ка-арамель. Так это ещё проще. Ты когда-нибудь пробовал разделить карамельку на троих? Нет? Так вот, берёшь молоток, бах по ка-арамельке – и у тебя монпансье! Угощай товарищей! Но карамельки тоже кончились, Васька новых конфет из солдатской столовки не принёс, наверное сам всё за-ахомячил. Что с него взять, карпатские – они все такие». На этих словах Жорина голова на закате упала на крышку двухтумбового стола, и он уснул. Лютиков облюбовал для сна всегда свободную камеру, предназначавшуюся официально для содержания арестованных офицеров. Коммунисты старались этим не частить, камера простаивала. Феликс прилёг на топчане в котельной комендатуры, не снимая хромовых сапог и портупеи. Что же там в телевизоре?
В телевизоре по единственно работающему каналу на первой кнопке диктор, который снился лейтенанту в образе коменданта, одетым в мундир, портупею и фуражку, повторял как мантру: «Объявлена повышенная готовность. Хаос и его мать демократия угрожают свободе, поэтому надо установить порядок и его мать диктатуру, только в её условиях человек может быть свободным и счастливым, а ради счастья советского народа надо быть готовым ко всему. Вы – не готовы». Феликса мучила то ли совесть, что он не готов, то ли тошнота от водки с луком, ему казалось, что необходимо было вставать, куда-то идти строиться, готовиться к походу на лыжах в противогазе. Но вспышка могла быть как справа, так и слева, непонятно было в какую сторону падать вниз лицом. А упав, через вспотевшие стёкла «изделия № 1» видно было только как танцуют балет в миноре. Красивые женщины двигаются согласованно, как по команде, но почему-то это не делает их свободными и счастливыми.
Следующие несколько суток летоисчисления ото дня ГКЧП были самыми важными.
Гостелерадио денно и нощно вещало о коррупции, алчности и продажности демократов-реформаторов, о спрятанном или украденном «золоте партии». Страшная тайная великосветская болезнь президента оказалась простым человеческим ревматизмом, который он весь август лечил в тёплых крымских водах, тогда как на самом деле страдал от паралича воли. В чёрно-белом телевизоре измождённый нарзаном лысеющий узник ещё блекло улыбался, поднимал одну руку вверх, передавал обещания вернуться, но его уже никто не ждал. Серые путчисты всей своей мощью не могли унять вчерашнее дрожание рук исполняющего обязанности царя, но всё стращали и не пущали, при этом, как и в прошлые столетия, циркулярно вещали и обещали народу по пятнадцать соток землицы. О приказах министра обороны комендант Садгоры узнавал не как раньше одним из первых, а вместе с обывателями из сообщений радио и газет. Полковник устало снял кобуру, портупею с сапогами, сел в кабинете, слушал радио и ругал уже не лейтенантов с «дерьмократами», а генералов с «малохольными партийцами», алкогольное отравление которых перешло в гипертонический кризис всей страны.
Старший помощник коменданта благодаря своему гусь-хрустальному происхождению оказался заядлым демократом, тумба Жориного стола уже не закрывалась и была гостеприимно распахнута. В кабинете, окно которого было увито виноградом, в атмосфере, пропахшей луком и перегаром, стихийно самоорганизовался Садгорский штаб по поддержке стоявшего на танке вечно поддатого трёхпалого бунтаря, которому то ли противостояли, то ли его поддерживали таманцы, кантемировцы, туляки-десантники.