С обеих сторон были сторонники порядка и законности, но каждая сторона понимала это по-своему. Автобусы поперёк проезжей части, колонны людей, портреты старых и новых вождей, баррикады, танки, кумач, воззвания, двести пятьдесят тысяч пар наручников, митинги, красные пожарные машины, триколоры, бронетранспортёры, мусорные баки – всё смешалось в столице империи рядом со старым экзерциргаузом и современным белоснежным домом, возле которого шахтёры стучали касками о развороченные мостовые и перевёрнутые скамейки.
Но в Садгоре никто не готовился ни к штурму, ни к защите старой ратуши. Как прежде отмеряли неумолимое время часы на её двухсотлетней башне, раньше служившей пожарной каланчей, с которой по-прежнему в полдень играл трубач «Маричку». Лейтенант, почуяв запах свободы, сделал как гончая стойку и ставку в гусарскую рулетку на то, что диктатура падёт в три дня и три ночи. При этом, как ему казалось, в отдельно взятой Садгоре будет образована нормальная республика, тому как есть все к тому причины и на месте все атрибуты: ратуша, вокзал, аэропорт, театр, штаб дивизии, комендатура, троллейбусы ходят, в кафе подают каву и тистечко, на площади Рынок растут розы.
Тем более, что осторожный Лютиков принёс телевизор и комсомольцы втайне от коменданта смотрели то, чего не говорили по радио. Там вдруг, как по прорвавшееся через глушилки радио «Свобода», диктор, одетый в штатское, сообщил, что всё прогрессивное человечество осуждает и возмущено путчистами, которые будут арестованы генпрокурором бунтаря. Всё! Горящие парафиновые свечки запылали и стали маяком-светильником. Маленькая женщина по имени Танечка вдруг в дневных новостях повернула жернова истории и смолола в муку планы, намерения и чаяния здоровенных мужчин-путчистов. Всё в этом мире из-за таких вот маленьких женщин.
Феликс уже третьи сутки не уходил из комендатуры и воспалёнными от напряжения, водки, лука и недосыпания глазами жадно без закуски и пережевывания глотал новости о том, что некоторые соседние комендатуры поддержали путчистов, другие были категорически против. Всё сдвинулось со своих мест, пришло в движение, в пляс, военные водили хороводы с гражданскими, мужчины – с женщинами. Пару раз к коменданту приходила с пакетом в руках хорошенькая чернявка в военной форме из дивизионного узла связи, при появлении которой раздавался её певучий голос: «Пане полковнык, Вам телеграмма со штабу!». Феликс опознал в ней подружку Ани смуглянку Оксану, форма ей шла и напоминала одну его знакомую девушку на предпоследнем курсе училища, когда им обоим тогда нравилось по ночам не только поедать «Бородинское и слушать как на обратной стороне планеты горит звезда по имени Солнце над городом, где две тысячи лет война без особых причин. И как будто бы это было не о нас.
Помощнику коменданта вдруг показалось, что вот такие девчонки и должны приносить радость в жизни и хорошие новости, и что если их слушаться, то и будет всё хорошо. Не надо слушать радио и телевизор. Там всё серо, страшно, нет кавы и тистечка, а в Сибири, говорят, вообще километровые очереди за колбасой.
Лейтенант, не успев в связи с такими днями выполнить поручение коменданта-коммуниста встать на комсомольский учёт, вынул из рамки со стеклом размещённый на фоне отменённого красного флага текст советской воинской присяги, что висел на стене в коридоре комендатуры рядом с портретом теперь арестованного министра обороны, примкнувшего к диктаторам. Взяв два листа цветной бумаги, один – как Анютины глазки, другой – под цвет её волос, и, сложив их вместе, поместил под стекло в освобождённую от присяги рамку. Туда же, в нижний левый угол, поместил снимок, на котором они с Аней дурачатся в будке моментального фото. Перед ним предстали пейзажи окрестностей Садгоры, в которых теперь проживала его школьная любовь: лазоревое небо и спелая пшеница. «Хорошо получилось», – подумал Феликс и водрузил аппликацию на стену над своим столом. Так комсомолец перестал быть комсомольцем, не стало и советского лейтенанта. Стал ли от этого русский офицер нерусским – Феликс ещё не знал.
Прежнее государство, родившееся в убийстве собственного брата, издавшее для своих подданных присягу, обязывающую не щадить свою кровь и жизнь, предусматривающую кару смертью за отступничество, само через путч окончило свою жизнь самоубийством. Не стало и самого советского народа. Его история кончилась. Нет такого народа более. Его часть, оставшаяся проживать в Садгоре, сначала этого и не заметила. Так умирают дальние родственники, о существовании которых узнаёшь, получив только траурную телеграмму.