Совпавшее с офицерским прощальным собранием «проставление» Феликса меньше всего походило на праздник. Пили в основном молча. Пили те, кто уходил, пили те, кто оставался. Коньяк постепенно стирал границы меж ними, но чувство разобщения, возникшее так неожиданно, с каждым стаканом живительной влаги прорастало всё глубже, корни его затрагивали болевые точки, у кого семейные, у кого карьерные.
В кабинете помощника коменданта было тесно, но тихо. На стене висела самодельная двухцветная аппликация, в углу которой двое целуются на фото. На неё смотрели кто с недоумением, кто с надеждой. Полковник, не выдержав, спросил у лейтенанта: «Что это значит?» МихалЮрич на самом деле прекрасно знал, что означают эти цвета. Такими флагами теперь по всем углам была обвешана не только ратуша, но и её фасад с майоликовым панно и древнеримскими богами, за которым под двумя орлами на крыше не смог укрыться от перемен местный комитет компартии. Он знал, что эти древки полвека назад были в руках лиц, которые скандировали «Карпаты понад усе» и боролись с такими, как он, коммунистами, а те гоняли их по полям и по лесам, пока они не сгинули. Но полковник и его товарищи сейчас проиграли, надо уметь терпеть поражение. Терпеть их можно, но любить они его не заставят. «Знаете, как будет по-ихнему «девушка-хохотушка»? Нет?! «Реготуха», так их мать, они даже смеяться нормально не умеют!»
Меньше всего лейтенанту хотелось отвечать коменданту на этот вопрос и ругань про «реготух» рассказом о васильковых глазах Ани и про цвет её волос. Не это хотел услышать полковник, и он не услышал этого. «Это моя девушка, мы с ней скоро поженимся. И вот ещё – она старше меня на два года», – добавил Феликс, словно это была его заслуга, достижение и преимущество перед остальными. В памяти он держал, что жена Цоя была старше его на три года, и их брак не был эталоном. «Женщины всегда старше, то есть серьёзнее нас – мужчин, даже если разница в возрасте в их пользу. У них всё в их пользу», – ответил МихалЮрич, думая о чём-то своём.
Суровый старший офицер, выпив коньяку, посерьёзнел ещё больше и своим тихим голосом, который стал еле слышным, сказал младшим офицерам, как отец своим неразумным детям: «Так вот, теперь по делу. Я не знаю, окажу ли кому-нибудь услугу, но приказ о новой присяге я и выполнить не могу и не выполнить не получится. Поступим так. Отправляю телеграмму, что все присягу приняли, но если кому надо, кто собрался увольняться или уезжать куда-то, то дам справку, что присягу не принимал. Всё равно будете её показывать не здесь. Пройдет время, может всё забудется или всё вернётся обратно, как было. Чтобы вам эту присягу потом не припомнили и в вину не поставили. Беру всю ответственность на себя».
Лейтенант от таких слов встал и со всей серьёзностью предложил тост за коменданта, как за отца-командира. Объявлялось им, что полковничье решение было поистине соломоновым, именно в сложные, поворотные моменты проявляется настоящая человеческая сущность, те, кто берут ответственность на себя, снимая её с тебя, заслуживают благодарности вне времени и пространства. «Ну, ты, братец, загнул», – сказал Феликсу, отделяя каждое слово, старпом Жора, коньяк вернул его к прежнему образу. Мудрый Лютиков, втихаря от других офицеров позже зайдя к коменданту, попросил выправить для него такую справку на всякий случай.
Всем стало легче, и тем, кто спорил о моральной невозможности второй присяги, и тем, кто со ссылкой на военную историю утверждал, что каждому новому императору солдаты каждый раз по-новому присягали. Любил Феликс военную историю, но не всё ему в ней нравилось. Не нравились ему истории побед, замешанных на предательстве, коварстве, подлости, измене. В корне он был несогласен с тем, что цель оправдывает средства, с тем, что можно вести войны не замаравшись, дистанционно поражая противника путём нажатия кнопочек. Не в то время родился лейтенант, сабли и шпоры гусар сданы в музей. Теперь только противогаз спасёт нас, на него вся надёга.
Но ничто не спасло МихалЮрича. Накаркал чёрный ворон, заказывая в военторге дефицитный коньяк как будто бы под комиссию, что прибывает для проверки. Не прошло и недели, как явилась такая в Садгорскую комендатуру, да не одна. С двух сторон обложили коменданта. Не простила ему самоявленная Карпатская Русь его личный отказ присягнуть ей на верность и странную телеграмму о присяге подчинённых ему офицеров без коленопреклонения новому знамени. Не простили ему демократы-реформаты телеграммы о поддержке ГКЧП, изъяли его собственноручные записи в секретном журнале, грозили в тюрьму посадить к путчистам. Обе комиссии враждебно смотрели друг на друга, но в жертву принесли одного и того же полковника, стал он им неугоден, а его пребывание в должности почему-то не у него, а у них вызывало чувство стыда и неловкости. Как будто бы не он, а они делали нехорошие вещи, но так уж получилось, что они победили. Погубил коменданта узел связи дивизии, принесла ему Оксана новую телеграмму о его увольнении на пенсию. Вместо санкции прокурора об аресте за поддержку ГКЧП подписал эту увольнительную телеграмму помнящий добро подполковник-кадровик, что записывал, всё записывал в блокнот с зеброй на обложке.