Родион, на последнем курсе вдруг ставший называть всех курсантов «други мои», вот, с Байконура позвонил, говорил, что хочет в родные Карпаты, что нет места милее, если не переведут, то даже бросит службу, будет дрессировать лошадей и сниматься в кино или заниматься народными танцами, а ещё он завёл себе со скуки ручную обезьянку. Симпатичная такая, она его слушается и очень любит, породы капуцинов. «Ну як же, ты же про них шо то рассказывал? Як это не про обезьян, а про кого тогда? Шо за монахи, а причём тут гусары? Серьгу гусарскую не ты тогда из музея потащил? Ладно, не морочь мене голову, всё равно не запомню». Любил и понимал животных Родион, но с людьми всё как-то сложнее.
Константин из Хибин написал, что из нашего выпуска лейтенанты увольняются десятками, идёт сокращение, никому военные в таком количестве оказались не нужны, бывшие враги ведь стали друзьями и душат нас в объятиях, а ещё – у него болят зубы, когда он сжимает челюсти, глядя на этот армейский бардак. Жена жалуется на маленькую зарплату, ребёнок начал болеть. Думает увольняться бывший десантник.
Другого цивильного дела, как писать и рисовать карандашами, помощник коменданта Феликс не знал. Такие умения на гражданке не надобны. Да и офицерская родословная давала знать. Как так, дать слабину, выбросить вон четыре года казармы и память о двухместной тумбочке? Да ни за что.
С Карпатских гор задул ветер перемен, стало свежо. Небо заволокло тучами и начались дожди. Лейтенант прикрепил шитые погоны к офицерскому плащу защитного цвета, надел фуражку с высокой тульей, на которой продолжала красоваться пятиконечная звезда, и вышел из комендатуры в продуктовый магазин, что был неподалёку. До офицерской столовой было далековато и неприятно идти под дождём, да и военторг при новой власти стал филонить, то работает, то нет. Тушёнка из пайка ещё осталась, надо было прикупить к ней свежего хлеба. «Хорошо, открыто, и людей немного», – отметил Феликс, зайдя вовнутрь. – Товарищи, кто крайний?» Ответом была вдруг наступившая тишина. Магазин, до этого живший разноязычным многоголосьем, онемел. На офицера уставилось несколько десятков глаз, смотревших на него, как на чужака. Мужские и женские глаза сквозили холодным любопытством, и в такие глаза смотреть не хотелось.
Жители Садгоры всегда считали любую власть чужим, инородным наростом. Начиная с австро-венгров, поляко-литовцев, чехословаков, румын и других государственнообразующих наций, что в разные времена заседали в городской ратуше под башней с часами на площади Рынок, всегда местные жители видели в начальстве пришлых людей, но не себя. После путча им сказали, что именно для них будет образована Карпатская Русь, они начнут сами себе из своих же выбирать президента и станет всё не так, как раньше. А тут в продуктовый магазин средь бела дня, как ни в чём не бывало, заходит офицер со звездой. Может опять ГКЧП, а они не знают и надо тогда на всякий случай купить побольше спичек, керосина, соли и хлеба? Если нет этой холеры, тогда как это понимать, зачем раздражать их нервы этой звездой?
Достояв в очереди до прилавка, Феликс попросил хлеба. «Пан офицер хочет хлиба? Просто хлиба?», – удивилась продавщица, как будто бы офицеры не едят хлеб без водки, но продала. Переубеждать её лейтенант не стал, поскольку здесь была заслуга Жоры, всегда покупавшего хлеб с водкой, в разговоры не вступал, сдачу не взял и вернулся в комендатуру, держа буханку в руках. Пакетов в магазине не было, от предложения завернуть хлеб в газету он отказался. Не то, чтобы местная пресса ему не нравилась, но к отсутствию целлофана и обёрточной бумаги надо было ещё привыкнуть.
«И ещё – надо начинать учить карпатский. А то от голода помрёшь. Вместо хлеба буду есть их хлиб. Польский, чешский и словацкий «шлеб», румынский и молдавский «пыйне», венгерский «кеньер» или еврейскую «питу». От переименования хлеб хуже не станет», – Феликс преломил ещё тёплый батон и кабинет наполнился ароматом свежей выпечки.
Оставшись один-одинёшенек из офицеров комендатуры Феликс получил доступ к комендантскому уазику, который теперь сутками стоял без дела. Ездить на нём на службу из общаги лейтенант считал для себя непозволительным, не по Сеньке шапка. К тому же анекдотическая история с едущей отдельным транспортом генеральской фуражкой, рассказанная им соседу Игорю, вызвала у того не смех, на что рассчитывал рассказчик, а приступ алкогольной злобы ко всему вышестоящему командованию. Поэтому, чтобы не потерять расположение соседа, лучше было не создавать лишнего напряжения. Но было одно дело, которое без помощи Васыля провернуть было нельзя. Надо было ехать в Марусины Крыници. Феликс где-то читал, что как будто бы так принято, что надо спрашивать согласия у родителей невесты, отдадут ли они свою дочь замуж. Нет, конечно, Устав гарнизонной и караульной служб таких процедур не содержал, и ему на лекциях в училище такого тоже не говорили. Но где-то он читал и не мог избавиться от мысли, что сделать это надо непременно. Ну, по крайней мере именно так поступал во всех случаях гусар Денис Давыдов, когда сначала неудачно сватался трижды: к Аглае, Татьяне и Лизе, а затем не с первого, а со второго раза – удачно к Софье, родившей ему девятерых детей.