– А Вы считаете, что если стереть память о гусарах, то народ станет жить лучше? Очень похоже это на то, как сжигали и взрывали синагогу, где оборудовали кинотеатр, чтобы не осталось ничего, даже памяти.
– А причём здесь это? Это сделали фашисты и коммунисты, пришедшие к нам как оккупанты. Мы же с вами умные люди и это знаем. Но Вы, пан хорунжий, новый человек в городе, а я здесь живу полвека и докторскую защитил по вопросу возрождения национального сознания. Евреев тут раньше действительно было очень, чрезмерно много.
– Много для кого? Но они же не только синагогу построили. А почему же остальные здания не порушили, половина центра имеет на своих фасадах шестиконечные звёзды? Да хоть бы это здание, что Вы под музей заняли! Вот – в окнах шестиконечные рамы. Сгодились без переделки или руки пока не дошли?
– А чего Вы за эту тему вцепились? У вас нерусское имя: польское, румынское?
– Считайте меня римлянином.
– О, Муссолини, итальянский дутче – мой герой. Я Вам скажу. После некоторых общеизвестных исторических событий представительство евреев в городе не стало столь вызывающим и пришло в норму. Ну, или около этого, что ещё можно поправить. История всё ставит на свои места. У каждого времени своё оружие, с которым приходят к власти. Сейчас надо ставку делать на пропаганду защиты интересов основного народа, проживающего в Карпатах.
– Русского народа? То есть русскоговорящего большинства, как это сейчас модно называть? Или от них защищаться?
– Ну, не совсем, а точнее нет. Народ Садгоры должен думать, говорить и жить по-карпатски. В сёлах есть вопросы, касающиеся меньшинств, но мы и это поправим. Я, кстати, являюсь кандидатом на выборах. И у меня очень, очень большие шансы. Хотите стать моим доверенным лицом? В случае победы на выборах гарантирую Вам должность военного коменданта Садгоры.
– Я, пожалуй, откажусь.
– Нет? Ну, тогда доверенным лицом будет уже действующий комендант Дикий, найду и ему что предложить. Тем более, что он мой сосед по гаражу. Смотрите, не ошибитесь с выбором, пан лейтенант. Прощайте.
В музее рабочие продолжали менять экспозицию и с грохотом уронили зеркало в раме. Осколки разбившегося стекла с глазурью разлетелись по полу, усыпав его причудливыми кусками, в которых, как в кривых зеркалах, отразились пан директор Орест, ставший похожим на фюрера Адольфа, а также рамы с ликами святых, поверх которых были нарисованы гусары, а на них третьим слоем легли дровосеки с секирами. Отражения сабель превратились в кривые косы, вот и перековались мечи на орала, но не стали они орудием труда, а всем своим видом говорили: «Теперь мы новое оружие, с которым приходят к власти и исправляют ошибки истории».
«Когда и какую я допустил ошибку и как мне её исправить?», – ответ на этот вопрос становился для Феликса ключевым, ключом, которым надо было или закрыть, или открыть золотую клетку, в которую он попал.
Разверзся ящик Пандоры и с визгом ринулись оттуда кандидаты всех мастей. Каждый из них хотел стать Гетьманом, обещания давались об изменении к лучшему в соревновательном порядке: «Стратегия пятиста дней», «Программа трёхсот дней», «План ста дней». Кто быстрее напоит и накормит электорат мамалыгой и пивом с чебуреками. Наивные, доверчивые, бесхитростные жители ждали не привычной мамалыги, а небесной манны. За очередной обман перед Акимом-простотой так никто и никогда не извинился.
Словом и делом.
«Извини, сынок, что задерживаю», – в промозглом, сбросившем с себя всю листву буковом парке, на углу улиц Головной и Садовой, возле неработающего немого летнего театра, абсолютно седая, маленькая, скрюченная, с бородавками на лице на вид почти столетняя женщина опёрлась на свою клюку, и, остановившись на аллее, покрытой грязным слоем подтаявшего снега, ждала, когда прогуливающиеся Феликс и Аня подойдут ближе. Сослепу приняв тёмноволосого кучерявого Феликса за своего сына, пожилая пенсионерка пожаловалась:
– Одни мы с тобой здесь остались, сынок. Мои вот все уехали. А я осталась. Тут родители мои похоронены, их местные фашисты убили, когда немцы с румынами пришли в город. Фашисты оказались наши земляки, местные, доморощенные. Да, а я с младшим братом Юлием выжила, меня соседи спрятали. Брату соседи дали новое имя Адольф, чтобы его не убили. Как главному фашисту дали имя, другого дать не могли. Представляешь, он теперь в Израиле живёт с именем Адольф в паспорте. И сын мой уехал. Он врач хороший, женщин лечил. И дочка уехала. Она у меня на скрипке очень хорошо играет. А я часто теперь хожу к кинотеатру. Подойду и долго на него смотрю. Это здесь в моём детстве наша синагога была. Туда все ходили: и хорошие люди, и плохие. Выходили из неё лучше, чем заходили. А папу и маму убили, когда они не давали поджечь синагогу. Их тогда внутри закрыли. Они горели и кричали. Я слышала, я на улице рядом была. Я громко начала маму звать, а мне соседка рот ладонью закрыла. А доморощенные фашисты стали искать меня в толпе. Соседка меня увела. И спрятала. Да, вместе с младшим моим братом Юликом. Он просит, чтобы его так всегда и называли. Юлик. А ему дали новое имя Адольф, чтобы он жил и работал фотографом. А как, скажи жить с таким именем, если твои папа и мама до сих пор похоронены в кинотеатре? Родители ведь полностью сгорели. Хоронить было нечего. Да и опасно, кто же в синагогу при фашистах войдёт. А потом её коммунисты пытались после фашистов взорвать. Крыша упала, а стены выдержали. В них и построили кинотеатр. Назвали в честь революции «Октябрь». А сейчас декабрь. Очень мне холодно, больно и одиноко, сынок. И рассказать это некому. Только мы с тобой одни здесь и остались.