Обычным вечером, ступая по теням, которые отбрасывали голые клёны, возвращался старпом коменданта домой, когда мимо комендатуры куда-то пробежала до боли знакомая долговязая фигура с кривыми ногами, как у кавалериста. На полевой форме были погоны лейтенанта, на боку висел противогаз, за спиной – вещмешок. Лошади не было, но именно это обстоятельство заставило Феликса остановиться: «Замковзвода старший сержант Родион? Привет! Какими судьбами? Перевёлся через комиссию «Солдатских и матросских матерей Садгоры»? А откель тут море и матросы? И эти женщины-матери тебе говорили, что ты не «щирый» и должен им доказать свою преданность? Доказал? Боюсь даже спрашивать – как.
Нет, о Трюкине не слышал новостей. Говоришь, что когда был путч, его – коммуниста и поборника империи понесло на улицы, стал он там агитировать, а какой-то мужик шёл с пивняка и они сцепились из-за ГКЧП? Упал, ударился головой об бордюр и нет теперь Трюкина? Да нет, нормальный он был, а закидоны у всех есть и у меня, и у тебя. А установили личность этого мужика? Он работал сторожем в музее? И что? При обыске нашли у него украденную из музея серьгу гусара-ахтырца? Говорит, что он из музея её не крал, а висела она на цепочке у Трюкина, тот уронил её в ходе драки, а он только её подобрал? Вот это да! Так, а кто же её украл? Думаешь? Ну, это навряд ли… будет теперь у ментов глухарь… Тебя назначили командиром взвода, которым раньше командовал Игорь из Сызрани? Никогда бы не подумал… А чего ко мне не зашёл? Что ты такое говоришь – не знал, как тебе – простому взводному подойти к старшему помощнику коменданта? Серьёзно? Да, ты что! Давай, я попробую с комендантом о тебе поговорить, переведёшься к нам, чего тебе здесь делать. Да, какие там деньги, о чём ты говоришь?! Мы же с тобой, брат, в одной казарме четыре года жили! Не хочешь? Сам попробуешь, у тебя родственник из ратуши работает директором-распоряди-телем театров и музеев и обещает помочь решить вопрос о должности в службе беспеки? Так они ж – эти… Ну, тогда что ж. А ты ещё больше похудел и усы отпустил. Стал похож на… извини, на дровосека. Метаморфоза! Метаморфоза говорю, то есть удивительное превращение. Да это не из словарей, чего ты, да я знаю, что ты не читал, это же песня такая есть у Талькова! Не слышал? Тогда не объясню. А где послушный капуцин? Оставил обезьянку на Байконуре, а-а, продал любимицу, не жалко было? Никого не жалко?! Пошли ко мне, по сто грамм выпьем. Скоро же Новый год. За встречу, помянём Трюкина, давай! Не пьёшь теперь, боишься, что узнает беспека и комитет матерей, а ты у них на испытательном сроке? Ну, ладно, бывай!»
Аллюром унёсся дальше боящийся собственной тени кавалерист-танцор Родион, а Феликс, удручённый, пошёл к себе. Он никогда не был дружен со старшим сержантом, тот даже пару раз не давал ему увольнительной записки, но он зла не держал, а даже был рад встрече с замкомвзвода. Курсантское братство значило для него очень много. Но оказалось, что наличие однокашников в одном городе не решает проблему одиночества.
От предложенной от всего сердца помощи Родион отказался так, что Феликс чувствовал себя виновным в покушении на причинение добра и соизмерял эту неприятность с той, которая настигла Дениса Давыдова после Отечественной войны 1812 года. Гусары презирали драгун и егерей, которым даже усы не полагались, а Давыдову сообщали одну новость неприятнее другой: то о назначении командиром драгунской или конно-егерской бригады, то о присвоении чина генерал-майора по ошибке. Он написал письмо царю, что выполнить его приказы не может из-за усов. «Ну что ж! Пусть остаётся гусаром», – сказал царь и назначил Давыдова в гусарский полк с возвращением чина генерал-майора. Вот она – цена усов и качества смелых дней по сравнению с количеством дней трусости. Никакого сравнения!
Русский помощник карпатского коменданта, как партизан на вражеской территории, одетый в полученную со склада оставшуюся от развалившейся империи военную танковую куртку на молнии, на которой сверху не было нашито никаких пуговиц ни со звёздами, ни с трезубами, ни с двуглавыми орлами или иными диковинными животными, в поношенных и потерявших блеск туфлях «Цебо», верхом на своём железном коне – мотоцикле «Урал» ехал по булыжным мостовым, покрытым толстым слоем грязи из чёрного снега, шелухой от тыквенных семечек и обрывками сорванных со столбов объявлений о продаже уезжающими недорого своих квартир и покупке ворованного дизтоплива дорого. Промозглый липкий воздух в районе центрального базара был наполнен общепитовским запахом, разносившимся из грубо сколоченной фанерной будки, от пережаренных чебуреков и кислого разливного пива, что заглатывали рты под обвислыми усами, расположенными снизу тонких носов с горбинкой. Жилистые руки с грязными ногтями брали поллитровые банки с пеной и гранёные стаканы с мутью и били их друг о друга: «Будьмо!» Их осколки сыпались с тротуара на дорогу. Мчавшийся прочь из города в Садгорский аэропорт мотоцикл обгавкала свора бездомных собак, дольше всего бежал, пытаясь ухватить за крутящееся колесо, сорвавшийся с поводка чёрный доберман с красно-рыжими подпалинами, злой пёс по кличке Орест.