Выбранный своим народом у фанерной будки для голосования Гетьман, который раньше был Главным членом, несмотря на траур в Садгоре, горя с людьми разделить не смог. Влекла его вон из города жажда полностью оседлать Карпатские горы и не делить это седло ни с кем. Уехал он через неделю после своего избрания в загадочную полесскую Белую Вежу, пуще прежнего прославился и вернулся триумфатором Саркельской победы над парализованным от ревматизма уже как год драконом. Такие сказочные виктории народ, молившийся более семидесяти лет на чудище с тремя бородатыми головами в профиль, отметил иллюминацией и массовыми гуляниями, а пуще прежнего – обильными возлияниями и новыми сивушными диагнозами. Никто уже и не вспоминал плохого. И всё было так, как будто и не было шести нарубленных из бука гробов и не лежали в них отравленные земляками солдаты.
Вспышка от ядерного взрыва, проклятая Феликсом в первых зимних курсантских лагерях, теперь была не слева и не справа, не сзади и не спереди. Она была везде и в первую очередь в голове у лейтенанта, которую уже никак бы не смог защитить даже противогаз. В какую сторону Феликс бы не упал, как бы плотно не сжимал ягодицы, это ему бы не помогло. Даже если бежать со скоростью, превышающей ударную волну, не поможет – от себя-то не убежишь.
Превратилась гора в горе, а сад в ад. Карпаты, вершал которые ароматный рай, перевернулись главою вниз, и на дне этом возникла зловонная преисподняя. Под звучащие похоронные марши в Садгоре с наступающим Новым годом по телевизору народ вдруг поздравил не отставной паралитик, не избранные теперь вдруг беспартийные трёхпалый царь и его брат с булавой, небо им судья, а сатирик Михаил Задорнов, царствие ему небесное, который печально отшутился, что оттолкнулись друг от друга народы пропорционально квадрату их родственности. А ведь были народы братьями, пусть по общей для них родине, а не по матери.
И было всё это очень и очень грустно, прямо-таки «два икса»-печаль. Конечно, хорошо было Достоевскому, сказал он, что «красота спасёт мир» и «некрасивость убьёт», а ты там, как идиот, сам разбирайся, что такое есть спасительная красота и каких бесов опасаться больше, внутренних или внешних. Кто-то считает, что красота в единообразии, кто-то – в разнообразии, кто-то в том, чтобы было исполнено именно так, как предписано, а кто-то в том, чтобы было это всё в неописанной пока гармонии.
В такой гармонии, чтобы не надо было художественные фильмы крутить в кинотеатре, возведённом в стенах взорванного и сожжённого темпля, выставлять живописные полотна с гусарами-героями в музее, под который демоны революции отдали алтарь и приделы закрытого и загаженного храма. Чтобы мутация головного мозга отдельно взятого человека не становилась диагнозом для всей страны. Чтобы можно было брату быть счастливым не убивая брата во имя идола или вождя. Не надо трогать старые кости, чьи бы они ни были, чтобы с вашими не поступили так же, пусть покоятся с миром. Пусть из мавзолея фараона посмертное дыхание и воздух тления гения не выдаются за целебный озон. Пусть сладкая ложь, даже в малых дозах, для горькой правды не будет приправой, потому как она – её отрава. Но давайте это скажем и сделаем не тогда, когда сердце будет разрываться от невозможности всё исправить, а тогда, когда ещё можно покаяться и ответить на зло не злом, а всёпобеждающим добром. Допущенную ошибку нельзя исправить чередой других ещё больших ошибок, а только сделав однажды правильно, ибо правильно тогда, когда истина и есть любовь, а любовь и есть истина.
Шутка о местном пиве с чебуреками, так когда-то понравившаяся подполковнику-кадровику и ставшая жизнью Феликса, перестала быть смешной, теперь он и сам бы не посмеялся над ней.