«Там же дети… — Антуану перехватило дыхание. — Разве не мог… Разве не мог наблюдатель предотвратить несчастье? Напугал бы их, предупредил… Ведь он видел, не мог не видеть козырек лавины… Да, но чем бы ты их напугал — гравилетом? Так они и без твоих гравилетов пуганы-перепуганы. И куда бы ты направил их путь? Как уберег бы от стужи и голода, от родной планеты, ополчившейся на своих детей?»
Будто угадав его мысли, Янин сказал:
— Прямая помощь, увы, неприемлема. Суровый мир и невежество — чрезвычайно благодатная почва для суеверий. У них и так около шестидесяти духов… Мы, конечно, могли бы накормить и согреть несчастных, увести из гибельных мест. Но в конце концов за нами пришли бы уже рабы новых богов, то есть нас, слепые и окончательно беспомощные. Нам такая роль не подходит.
— Выходит, Парандовский прав, когда пишет о положительном влиянии кризисных ситуаций на процесс очеловечивания пугливых? Мол, любая помощь есть экспорт чужой воли, проявление желания лепить иную жизнь по своему образу и подобию…
— Много он понимает, теоретик! — неожиданно грубо заявил академик. — Это все де-ма-го-гия. Забота педанта о чистоте эксперимента. Ему неважно, что эксперимент ставит такой дилетант, как природа. Неважно, что объект опыта — пусть примитивная, но цивилизация… Ненавижу! — Янин больно сжал плечо Антуана. — Понимаешь, ненавижу бесстрастных и равнодушных… Заведомо известно, что пугливых ждет гибель. Он тоже знает… И смеет призывать к невмешательству.
Янин умолк. В фильме показывали теперь сцены охоты, трудное искусство добывания огня, сложные и тягучие ритуалы пугливых.
— Я так понял, — нарушил тишину Антуан. — Вы полагаете, они не выдержат испытаний?
— Их слишком мало останется. До зоны умеренного климата еще полтора-два года пути, а у них нет навыков кочевой жизни. Все для них чужое и новое. Не зная звериных троп, они не могут охотиться. А холод торопит — не засиживайся, убегай… Их останется горстка, мы подсчитали. Это значит одно — вырождение.
— Не пойму я вас. И помогать нельзя, и не помочь — тоже.
— Нельзя активно, грубо, в открытую, — тонкие губы Янина опять сложились в полуулыбку. — А у нас идеальный вариант — вообще без участия людей. Мы нашли великолепных посредников.
— Роботы, что ли? — удивился Антуан.
— Нет, животные.
«Вот оно что», — подумал Антуан, мгновенно вспомнив свою встречу с тигром, надоедливую белку, непонятные реплики Саши и Платова, которым он тогда не придал значения.
— Очень любопытно, но не очень ясно.
Янин хитро прищурил глаза.
— Все просто. Раз пугливые не доросли, чтобы приручить зверя, зверь их сам приручит. Хищники — поделятся добычей, птицы — предупредят об опасности, пчелы — медом накормят. А шестирогие местные олени помчат их волокуши. Словом, недели через две наших пугливых встретят в пути ласковые и сообразительные звери.
— Трудно было? — спросил Антуан.
— Нелегко, — согласился Янин. — Но ты, брат, особо не удивляйся. Еще в двадцатом веке новосибирские ученые Науменко и Беляев достигли поразительных успехов в одомашнивании животных. Они воздействовали на нейроэндокринные механизмы…
Пока они разговаривали, в объеме голографического изображения появилась лесная поляна. Посреди нее лежала огромная куча хвороста, возле которой суетилось несколько пугливых в длинных меховых одеждах. Лица плоские, безволосые, сосредоточенные. В сторонке стоят еще двое — нагие, жалкие, дрожащие от холода…
— Сейчас будет самое мерзкое, — испытующе сказал Янин, глядя на Антуана. — Они считают, что жертвоприношение на большом огне согревает сердца злых духов.
Антуан отрицательно покачал головой.
— Пойдемте, — сказал он. — Пойдемте отсюда.
Придерживаясь за поручни, он спустился с площадки, шагнул в светящийся проем лифта.
— Их встретят ласковые звери, — пробормотал Антуан и спрятал окоченевшие на ветру руки в карманы куртки. — Обязательно встретят!
СТРАННАЯ МАШИНА
Она услышит мой голос и улыбнется. И повернет ко мне вдруг прозревшее лицо. «Оля, — скажу я, — здравствуйте, Оля». И добавлю свой традиционный вопрос: «Вы снова видели цветной сон?» Почему все же так получается — она видит цветные сны, а я только черно-белые, да и те несуразные… «Не обижайтесь на судьбу, Егор, — скажет она ласково. — Лучше расскажите, какие эти листья. Я насобирала по дороге целую охапку».
— Ох, и надоели мне эти дежурства, — ворчит Славик. — Так и лето прошло…
Он стоит у стены-окна, смотрит на хмурую реку. Горошины дождя деликатно постукивают в стекло, мокрые деревья жмутся поближе к станции, и на пляже сейчас ни души. Это к лучшему. Когда солнце, когда Днепр буквально закипает от тел, Славика и вовсе заедает хандра. Он с угрюмым видом садится во второе кресло и от нечего делать подключается к Джордже. Этот однорукий румын, заядлый альпинист, подбирается нынче со своей группой к вершине Эвереста…
О затянувшемся экзамене Славик в такие дни может распространяться до бесконечности. А еще о том, что поливит, при всем уважении Славика к Службе Солнца, — архинеразумная затея. «Поливит» — много жизней. Так называются установленные здесь аппараты, которые могут подключить мозг любого человека к сознанию одного из двухсот «актеров». Их отбирали долго, с такими придирками, какие не снились и космонавтам. Егор со Славиком втайне восхищаются своими актерами. Это люди кристальной нравственной чистоты и огромного духовного богатства. Одни согласились на эксперимент добровольно, других упросила Академия наук. Подумать только, какое надо иметь мужество, чтобы позволять каждому, кому не лень, жить, пусть и недолго, твоей жизнью. «Актерами» их назвал какой-то остряк. Действительно, о какой игре может идти речь? Просто живут хорошие люди. Живут красиво и чисто. А «зрители» этим пользуются… Они говорят им: «Разрешите, я побуду немного вами…»
— Кого-то уже несет нечистая сила, — сообщает бодренько Славик. — И дождь ему нипочем.
Конечно, он грубит нарочно, но Егору все равно неприятно. Коробит.
Старик был шустрый и разговорчивый. Он смешно, словно мокрый пес, отряхнулся у порога, заспешил к креслу.
— Вижу, первый сегодня. Повезло. Между прочим, я вообще везучий. Жизнь вспомню — ни одного дня не жаль. Все в удовольствие. А теперь решил посмотреть, как другие по скользкой палубе ходят. Без кино чтобы. Из первых рук.
Егору старик сразу чем-то не понравился. Болтает много. «Все в удовольствие…» От такого гурмана и стошнить может. Он отвернулся и стал молча настраивать поливит.
Это, Оля, кленовый листок. Маленький, будто детская ладошка с растопыренными пальцами. А вот потертые медные пятаки. Да, да. Они сейчас висят на осине, как старая кольчуга богатыря. Это листья осины, Оля…
Господи, почему я уже полгода рассказываю тебе об осенней листве, о застенчивых — ведь они поэтому и мигают — звездах, о карнавальных нарядах цветов, что приткнулись в углу лабораторного стола, рассказываю обо всем на свете и не могу объяснить элементарное. Простое, как дождь. Объяснить, что я люблю тебя, Оля.
— Знаю, знаю. Все абсолютно безопасно, — пел дальше старик. — По инфору слыхал. И что море удовольствия — знаю. Хочешь космонавтом стать — пожалуйста, спортсменом — пожалуйста, полярником — по…
— Помолчите, пожалуйста, — нейтральным тоном говорит Славик. — Вы мешаете нам работать.
Он уже надел старику на голову шлем с биодатчиками, и тот чуть испуганно косит глазом на панель, где пульсирует двести рубиновых зрачков. Двести нитей натянуто над миром, двести чутких струн.
«Тьфу, чепуха какая в голову лезет», — подумал Егор.
— Не сочтите нескромным, — востроносенькое лицо старика напоминает сейчас маску многоопытного дипломата. — Может, есть что интимненькое? Нет, нет, — вдруг пугается он. — Я не то имел в виду. Что-нибудь такое, когда замирает сердце. Юность, очарование. Как писал поэт: «Я помню чудное мгновенье…»