Харрис Мерфи и Стелла Ким уговорили Цицерона пойти с ними выпить кофе или пообедать, а потом уже заговорили о цели своего визита. Цицерон привел их в такой ресторан, где, по его мнению, они должны были ощутить себя в своей тарелке, – где можно заказать сэндвич с проросшими зернами, а когда они спросили его, что он будет есть, ответил, что совсем не голоден. Эта парочка явно нервничала по поводу своих планов, но в то же время и гордилась ими, а еще от них исходила явственная гетеросексуальная вонь. Вся эта юридическая мелодрама окутывалась влажными испарениями какого-то свидания, о котором не говорилось ни слова, однако Цицерон безошибочно чуял, что оно было. Стелла Ким непременно бросит Мерфи: это тоже не вызывало у Цицерона никаких сомнений. Уж слишком она во всем его превосходила.
Разумеется, из них двоих только Стелла знала хоть что-то о Розе, поэтому только Стелла и вела разговор и делала намеки. Мерфи просто слушал и бросал на нее полные обожания взгляды. Однако Цицерон понял, что именно Мерфи станет настоящим опекуном мальчика, если им удастся задуманный маневр. Стелла Ким может и ухватиться за это дело, и бросить его, отложить в сторону с той же легкостью, с какой она надевала или снимала фиолетовую блузку Мирьям. Она показала Цицерону свою ценную добычу – письмо из Никарагуа со злопыхательским завещанием, всунутым в голубой конверт авиапочты.
– А почему все это должно происходить в Филли? – спросил Цицерон.
– Никто точно не знает, в чьей это юрисдикции. Но Роза вызвала полицию в Пенсильвании, может быть, потому, что копы в Куинсе сказали ей, что так нужно. А может, они просто хотели спровадить ее подальше.
Цицерон прекрасно понимал, о чем говорит Стелла. Он сам такое видел, и не раз. Роза вечно лезла в бутылку и ко всем цеплялась: к смущенному директору школы, к налитому пивом управляющему в супермаркете, к беззащитному библиотекарю или даже к водителю автобуса. И всем хотелось поскорее отделаться от Розы – особенно полицейским.
– Он ее внук.
– Целых два месяца она даже не пыталась выяснить, что с ним и как. Мы просто действуем в интересах самого Серджиуса. В общем, соглашайтесь.
– Значит, вы хотите, чтобы я встретился с этим судьей.
– Мирьям нет на свете. Больше никто не может сказать то, что можете сказать вы.
Это и в самом деле было так.
А через две недели явился его шанс – стать той соломинкой, которая переломит хребет верблюду. Он оделся так, чтобы произвести подобающее впечатление, и пришел туда, куда его попросили прийти: в обшитый деревянными панелями, провонявший трубочным табаком кабинет старикана, которому все происходившее, похоже, нравилось ничуть не больше, чем самому Цицерону. И все же, когда начались расспросы, Цицерон почувствовал тошнотворный натиск монолитного лицемерия – лицемерия, присущего учреждению, власть которого именно в том и заключается, что оно заставляет каждого человека испытывать отвращение к себе самому, одновременно отступаясь от собственного болезненного любопытства. Цицерон старался не глядеть судье в глаза, замкнувшись в бункере, стенами которого служили его негодование, чернокожесть и щеголеватый костюм.
В этом помещении он мог отдать дань уважения или Розе, или Мирьям, но не обеим одновременно. Если, конечно, это можно было назвать данью уважения. И он подумал, что, пожалуй, проще всего – сделать выбор в пользу умершей.
– В этих прискорбных…м-м…необычных – м-м, м-м… Было высказано предположение, что вы могли бы предоставить…м-м…далеки от идеальных…в условиях полной конфиденциальности…м-м…решение остается за мной – любой свет, который вы могли бы пролить…м-м…
– От Розы я ничего, кроме хорошего, не видел. – То ли из покорности, то ли из отвращения, Цицерон сам не мог сказать почему, он вдруг скатился к негритянскому просторечному говору.
– У меня сложилось представление…м-м…
– Может, вы просто перейдете к делу и сразу спросите, о чем хотели спросить.
– Об одной истории с кухонной плитой?
– Ах, да. Это я могу подтвердить – как пить дать. Сунула ее башку прямо в плиту.
– М-м…
– Вы еще что-то хотите спросите? Меня дела уже ждут.
Глава 4
Оккупация
Лидия принялась ласкать Серджиуса среди бела дня, прямо в арендованной машине, которую он вел через вакуум между Огастой и Брансуиком, где лишь изредка попадались небольшие города или транспорт на дороге. Хотя накануне вечером они и целовались, – это был вполне целомудренный поцелуй, который стал как бы идеалистическим продолжением знакомства Серджиуса с лагерем и пением Лидии. К тому же в тот момент у нее на шее висела гитара, которая разделяла их и задавала дистанцию приличий, совсем как немая дуэнья на старинных свиданиях. Всерьез они принялись за дело, только когда выехали из Камбоу, во время последней остановки на отдых перед федеральной автострадой. Они заехали в придорожное кафе, чтобы зайти в туалет и выпить еще по порции кофе. Заодно купили какое-то замысловатое пирожное в кленово-сахарном сиропе на прозрачном бумажном подносе, сформованное в виде перепуганных водоплавающих птиц – крачек, чибисов и гагар. Его они с жадностью съели прямо на парковке – Лидия была страшной сладкоежкой! Серджиус как будто пони кормил: она обнажила зубы по самые десны и поедала пирожное у него с руки! А потом они сели в машину и с еще сладкими от липкого лакомства языками вовсю раскочегарились. Но Серджиуса ждал самолет – один раз он уже поменял рейс. Пока он, сосредоточившись на одной задаче, настраивал автомат постоянной скорости на шестьдесят пять миль в час, Лидия принялась ласкать ему бедро через джинсы. Музыки в машине не было: радио штата Мэн было безнадежным – просто пустыня тишины. А потом она стала ласкать ему не только бедро. А потом она расстегнула молнию на его джинсах.