– Но-но, потише!
Лидия рассмеялась.
– Справишься с управлением?
– Ну да.
Четырехполосное шоссе ныряло, будто в тоннель, в гущу сплошного леса, и дорожные знаки предупреждали только о возможном появлении лосей на дороге и о подтоплении мостов в ливень. Серджиус пристроился в крайнюю правую полосу, позади тягача с прицепом, видневшегося далеко впереди, примерно в полумиле. Ему потребовалось некоторое время на то, чтобы успокоить заколотившееся сердце и расслабить бедренные мыщцы, и тогда наступила устойчивая эрекция, после чего сладкий язычок пони забрался к нему в ухо, ее тело прижалось к его плечу и полностью заслонило зеркало заднего обзора. Впрочем, за эти пятнадцать минут рядом не появилось ни одной машины, все произошло сразу, и он даже почти не съехал со своей полосы, так что, если бы кто-то и оказался поблизости, то ничего бы не заметил. Ни один лось не пострадал. Лидия обтерла его коричневыми салфетками из переработанной бумаги, и он включил антизапотеватель, чтобы очистить изнутри окно, разом затуманившееся от паров, которые хлынули из его легких в последний миг.
– Ну ты даешь!
– Нет, это ты!
– Вот так запросто можно и угробиться.
– Да от чего только люди на тот свет не отправляются! Стоит только новости послушать.
Они оставили салон машины замусоренным: договоры об аренде, дешевые карты, стаканчики от кофе, пакетики от гамбургеров “Уэндиз”, скомканные салфетки, которыми она вытирала его следы со своей руки, – все это оказалось свалено в общую кучу. Он позабыл заехать на заправку, так что “мальчики на побегушках” с землистыми лицами в конторе проката заставили его наполнить бак по цене восемь долларов за галлон, однако сейчас все это привычное обдиралово казалось всего-навсего платой за вход в царство мечты или нелепым дорожным знаком, который сообщает, насколько он удалился от здешнего испорченного мира, лежащего в развалинах. В самом деле, казалось удивительным, что Серджиус может просто вынуть пластиковую карточку и заставить замолчать всех этих типов, которые о чем-то спрашивали его жужжащими, будто комариными, голосками. Нет-нет, не комариными, люди же не комары, Серджиус вдруг ужаснулся своему сравнению. И все-таки, встретив Лидию под конец своего идиотского путешествия в поисках Цицерона (какой же он злой, просто неудавшийся человек, замкнувшийся в этом своем антисептическом особняке у океана! Воздвигает мавзолей для собственного радикального сознания, а потом еще издевается над студентами!), он почувствовал, что вплывает в какую-то новую жизнь – одновременно безотлагательную (и в каком-то смысле совершенно незнакомую, если не считать давнего детского опыта, когда он провел ночь на Народной пожарной станции, уснув на руках у матери) и совершенно непонятную для него. Все имело какой-то смысл – знать бы только, какой именно! Он не жил с мыслями о Томми и Мирьям, но, в кои-то веки, оказалось, что оба они продолжают жить внутри него самого. Может быть, это и есть Свет? Структура его новой жизни оказалась очень плотной, лишенной пустот. Совсем как патока. Комары все жужжали, пытаясь найти для себя место в гуще этой патоки, и только Серджиус, рядом с которым находилась Лидия, обладал привилегией двигаться сквозь эту гущу.