Брук и Марк занимают лофт, Сполдинг бросает вещи в большей из двух нижних спален. Шале во всём таково, каким описывал его Сполдинг: чистое, аккуратное и полностью меблированное — скромно, но практично, с небольшим кирпичным камином у задней стены. Есть электричество, канализация и дровяная печь для отопления, но нет телефона и телевизора, только стойковое радио на кухне и небольшой музыкальный центр в гостиной. В шкафах пусто — разве что приправы, — в холодильнике — коробка пищевой соды, две пластиковые бутыли воды и несколько соусов.
К счастью, Сполдинг упаковал и привёз двойную упаковку куриного супа Mrs. Grass's, буханку итальянского хлеба и бутылку розового зинфанделя. — Это на сегодняшний вечер.
— Хорошо. Хорошая погода для супа. — Брук выбирает кастрюлю из тех, что висят над островом на кухне, наполняет водой и ставит на газовую плиту.
— Видишь? — Сполдинг указывает себе на висок. — Всегда думаю наперёд.
— Я и задумалась, что за запах.
— Уморительно. Утром поедем в город и купим продуктов. По словам Скотта, центр Даскара примерно в пятнадцати минутах отсюда. Уверен, там настоящий кипящий мегаполис.
— Там должен быть хоть какой-нибудь продуктовый магазин.
— Уверен. — Он вытаскивает BlackBerry из-за пояса. — Ладно, стационарного телефона нет, давайте быстро проверим мобильные.
Брук тоже проверяет свой. Оба получают умеренный, но приемлемый сигнал. Марк, вяло стоящий у пары раздвижных стеклянных дверей, ведущих на заднюю террасу, держит руки в карманах. Мобильного телефона у него нет вот уже несколько месяцев. Медсестра, оформлявшая его поступление, забрала его, когда он впервые попал в больницу, и с тех пор он его не видел. Насколько ему известно, они вернули телефон Брук вместе с остальными личными вещами, и она убрала его в какой-то ящик дома. Он даже не уверен, что ещё оплачивается тариф. Какое это имеет значение? Кому он позвонит? Кто позвонит ему? Он же надломлен — а ничто так быстро не отпугивает людей.
Он почему-то представляет, как телефон всё равно звонит — звук его глухой и уплывает в тишину пустых, безжизненных комнат в Массачусетсе. В этом есть нечто одновременно грустное и смешное: они стоят под искусственным светом в том, что кажется Марку огромной ненастоящей хижиной — так далеко от дома, — укрытые в первозданном лесу, придуманном фантазией игривого ребёнка.
За окнами дождь не унимается, с яростью обрушивается на шале и брызжет на стеклянные двери лесным мусором и мёртвыми листьями. Все трое делают вид, что не замечают, как он разбушевался, как он давит и заточает их. Брук порхает по кухне в поисках тарелок и столовых приборов; найдя и то и другое, накрывает на стол. Сполдинг появляется из спальни с приземистой свечой, ставит её в центр стола и поджигает спичкой из коробки, найденной рядом с камином. Марк держится в стороне, бесцельно бродит по гостиной, впитывая всё вокруг и стараясь пробиться сквозь статику, забившую его разум. Ему ужасно хочется сосредоточиться на чём-нибудь — на чём угодно, — кроме этого мозгового белого шума, но гроза мешает либо ему, либо тем, кто пытается выйти на связь, — он не уверен, кому именно.
— Голова болит?
Марк оборачивается к кухне и встречает обеспокоенный взгляд жены. — Немного. Я в порядке.
— У меня в сумке есть тайленол, если нужен.
— Думаю, поем — и станет лучше, — отвечает он, направляясь к камину; внимание его теперь поглотил необычный, но привлекательный ковёр, прибитый к стене над ним. Коренные американцы, предполагает он по узорам и орнаменту, — но именно сложность работы его завораживает.
Сполдинг внезапно оказывается рядом, высоко поднимая бутылку розового зинфанделя, точно трофей: — Итак, кто хочет вина?
— Нельзя, — говорит ему Марк. — При моих лекарствах нельзя алкоголь.
— Прости, — говорит Сполдинг, отходя. — Боже, мне следовало знать, я —
— Не бери в голову. Выпейте сами.
Сполдинг смотрит на Брук как бы за разрешением. Она чуть заметно кивает и вливает суповой порошок в закипевшую воду.
В воздухе повисает неловкое напряжение, пока Сполдинг ищет по шкафчикам стаканы. Он начинает болтать о некой коллеге, которая пьёт на работе и прячет бутылки джина в ящике стола — такая трагедия, но никто не знает, как подступиться и поговорить с ней.