Странная история для такого момента, но, пожалуй, это лучшее, что у него есть.
Брук отпивает немного бульона и в восторге говорит, что это восхитительно. Она так старается, думает Марк. Слишком старается — но ей тоже нужно как-то пробираться сквозь всё это, и при этом он висит на ней мёртвым грузом.
В кухонном свете она выглядит так красиво — в джинсах и кроссовках, тонкая и стройная фигура, небольшая грудь, напряжённая под облегающей блузкой, короткие тёмно-русые волосы всклокочены, растрёпаны ветром и всё ещё влажны от дождя, карие глаза широко раскрыты и полны надежды — как будто с ней не может случиться ничего плохого. Как будто ничего плохого никогда не случалось.
Хотя Марк видит насквозь её тщательно выстроенную маску, он тем не менее завидует ей. По крайней мере, она способна её создавать. И всё же он отдал бы всё, чтобы снова увидеть Брук такой, какой она была раньше, — какими они оба были.
Но это уже невозможно.
Внезапное, тревожащее ощущение чужого взгляда заставляет Марка перевести глаза на раздвижные стеклянные двери у задней стены.
Там снаружи, в темноте и дожде, он что-то чует. За деревьями, на другой стороне холмов, что-то ждёт...
Что-то злое.
Марк чувствует это так остро, что пальцы начинают покалывать, словно затекая. Ощущение распространяется в предплечья, плечи и шею. Чтобы не привлекать к себе внимания, он держит руки по швам, но сжимает их в кулаки. Мурашки постепенно отступают.
В голове мелькают видения огня. Огонь факелов и пылающих крестов, высоко поднятых группой женщин в чёрных монашеских облачениях на гребне большого холма. Точно стоя в строю, они неподвижны и безмолвны, как статуи; их пламя невозможно ярко в иначе непроглядно тёмной ночи.
Обращайте внимание на то, что вам предстоит скоро увидеть.
Им не следовало сюда приезжать. Но у них никогда и не было выбора.
Теперь он это знает. В каком-то смысле — знал всегда.
Четыре
Все трое сидят за столом и едят суп, пока невидимые судьбы кружат вокруг в замысловатых узорах, словно микроскопические организмы, плавающие в воздухе. Время от времени Сполдинг или Брук что-то говорят, но это вымученно и неловко, и тишина снова подкрадывается — медленная волна, скользящая к берегу. Марк молчит и слушает вместо этого дождь, поглядывая на тени, ложащиеся на пол. Их тени — точно нарисованные стражи. Сквозь шум дождя Сполдинг решает попробовать ещё раз завязать разговор и бросает заведомо беспроигрышную тему: политику. Но все они прогрессисты, так что он, по сути, проповедует уже обращённым. И всё же это работает, думает Марк, — отвлекает их, даёт ему побег от гроз, шале и воспоминаний о китах, которые перестали с ним говорить.
Но то, куда он убегает, ничуть не лучше. Пожалуй, хуже.
Кабинет его психиатра является ему как раз в это время — словно чтобы доказать правоту, — и хотя он знает почему, притворяется, что нет. Немного тесный, но оформленный так, чтобы источать ложное тепло, кабинет напоминает Марку театральную декорацию. Не совсем настоящий, но похожий. Как и доктор Берри, которая — по крайней мере для него — существует исключительно в этих четырёх стенах. По какой-то причине он не может представить её нигде больше и нередко воображает, как она сидит в высоком кресле, тихо ожидая в темноте, надеясь снова ожить, когда он или какая-нибудь другая заблудшая душа переступит порог её мнимого святилища. Он не завидует её положению. Она не пациент в том учреждении, которое они называют больницей, — но она тоже там заточена. Пусть она уходит домой по вечерам и живёт какой-то жизнью за пределами того ужасного места, в конечном счёте она всегда возвращается, — такая же узница учреждения, как и все остальные, прикованная к тайнам и слезам старого здания, мёртвого ещё до её рождения.
— Иногда я притворяюсь, что они были ангелами.
— Вы верите в ангелов, Марк?
— Не в тех, что порхают на облаках, посылают воздушные поцелуи и раздают советы одиноким домохозяйкам и пожилым затворникам.
— В каких же ангелов вы верите тогда?
— Те, что описаны в большинстве древних текстов, — воины. Они жестоки, беспощадны и исполняют волю Бога без вопросов. Они сровнивают города с землёй и убивают тысячи — всё во имя Его. Что-то во мне уважает их. Их любовь к Богу безусловна, они верят: насилие, которое Он велит, — необходимо. Они видят красоту в ужасе, который несут, — чистоту.