— Вы считаете, что Бог мстителен, что Он наказывает нас?
— Я считаю, что Он вытаскивает нас из обломков. Только мы брыкаемся и бьёмся, как раненая птица, которая не понимает, что ты пытаешься ей помочь. Она знает только одно: хочет вырваться от тебя, потому что боится. Она не понимает, что ты пришёл её спасти.
— Марк, вы хотите сказать, что верите: Бог послал ангелов спасти вас и Брук посредством насилия?
— Нет. Но я бы хотел, чтобы так и было.
Дождь прерывает его мечтания, возвращает к столу, к супу и бесконечной антивоенной тираде Сполдинга. Брук слушает внимательно, широко открыв глаза, — точно он самый увлекательный человек на свете. Попивая вино между глотками бульона, она кивает всякий раз, когда он делает убедительный довод.
— Почему ты здесь? — внезапно спрашивает Марк. Он не собирался произносить это вслух, но слово не воробей. Он кладёт ложку в тарелку, отпускает её и смотрит, как она тонет в мутном бульоне.
Удивлённый тем, что его прервали, Сполдинг приподнимает бровь и чуть откидывается назад на стуле. — Прости?
В полупопытке бегства Брук хватает свою тарелку и направляется к стойке. — Кто-нибудь хочет добавки?
— Почему ты здесь? — повторяет Марк.
— Я не понимаю, — говорит Сполдинг сквозь незначительный смешок. — Ты имеешь в виду, почему я приехал с вами?
— Простой вопрос. Почему ты здесь?
— Марк, — говорит Брук, с трудом сохраняя терпение среди смущения, — ты груб, нет никакой необходимости —
— Нет, всё в порядке. — Сполдинг поднимает руку, останавливая её. — Вы двое могли воспользоваться этим местом и без меня. Мне просто показалось, что было бы хорошо всем собраться вместе. Почему, ты предпочёл бы быть один с Брук?
— Я предпочитаю, чтобы ты ответил на мой вопрос.
Сполдинг делает глубокий вдох. — Я думал, что провести время вместе пойдёт всем на пользу — мы давно не делали ничего подобного.
Брук поворачивается к ним спиной, кладёт тарелку в раковину и смывает её.
Марк отодвигается от стола и встаёт; взгляд устремлён на раздвижные двери. Несмотря на бушующий дождь, мёртвые листья прилипают к стеклу. Он знает, каково им.
— Марк, — говорит Сполдинг, — я здесь, потому что думал: это может помочь тебе.
— Нет, не поэтому.
Озадаченный, он коротко смотрит на Брук в поисках поддержки и снова поворачивается к Марку. — Ты не думаешь, что я здесь, чтобы причинить тебе вред?
— Нет, — тихо отвечает тот. — Я не думаю, что ты здесь вообще.
В лофте большой световой люк на скошенном потолке, искусственный медвежий ковёр и спальный гарнитур из дуба. Марк сидит в ногах кровати и осматривается. Как и всё в шале, здесь поразительно опрятно. Он воображает орду служащих в фирменной одежде, изо дня в день съезжающихся на участок и маниакально убирающих, — лесную версию Дунсинана. Но никаких следов чьего-либо присутствия нет. По сути, всё выглядит неиспользованным и несёт безличное, почти стерильное ощущение, и Марк не чует ничего в этой комнате, не слышит ничего, кроме грозы. Глядя вверх на размытый дождём небесный просвет, он не может решить: хорошо это или плохо.
Пока дождь и непроглядная ночь за стеклом не становятся чем-то иным.
В сознании вспыхивает образ кого-то на крыше — распростёртого над световым люком и пялящегося на него дикими глазами, — но там никого нет. И всё же, как иногда слышишь едва различимый шёпот, он ощущает нечто зловещее. Нечто... там снаружи... не близко, но и не слишком далеко.
И оно знает... как-то оно знает, что он там тоже.
Брук появляется у верхней ступени лестницы. Нахмурившись, она садится рядом с ним на кровать. Она сидит близко, но не касается его. Марк смотрит в пол, готовясь к выговору. — Ты здорово задел чувства Сполдинга, — говорит она тихо. — И теперь он думает, что он лишний и что ты не хочешь его здесь.
— Он оправится.
— Не в этом дело. Он всё это организовал для нас, для тебя.
— Завтра утром извинюсь, — говорит он без особого раскаяния.
— Почему ты сказал ему это, Марк?
Он пожимает плечами.
— Хочешь таблетку? Станешь менее раздражённым.
— Я не раздражён. — Он берёт её руки в свои. Она не сопротивляется, но он чувствует напряжение в ней. — Я просто лягу спать.
— Нужно что-нибудь, чтобы помочь тебе уснуть?
Зачем она всегда так стремится его анестезировать? — Нет, спасибо, — говорит он, высвобождая её руку.
Она кивает, выбирает верить тому, что знает как ложь. — Хорошо, отдохни тогда. Я скоро поднимусь.