Они с Брук обсуждали это, как и все вокруг, — и твёрдо придерживались мнения, что компания, скорее всего, просто занимается чем-то близким к официально заявленному: разработкой коммуникационного и спутникового программного обеспечения для армии.
За ужином они вскользь коснулись этой темы, но разговор быстро перешёл к более приятному. Марк взял лазанью. Поначалу восхитительная, к тому моменту, когда они возвращались домой, она лежала в его желудке как мешок с песком. Он так распух, что просто хотел добраться домой, рухнуть на диван и, может, посмотреть телевизор. Он даже пошутил об этом. — Чувствую себя таунхаусом на ногах, — сказал он ей, подъезжая к дому. — Мне так стыдно.
Он до сих пор слышит смех Брук.
В аллее стоит мужчина.
Даже сквозь ужас...
Что он делает?
Агонию...
Просто стоит.
Пикетчики... не один ли из них заблудился?
Кто это?
Или, может быть, они начали обходить районы в надежде набрать больше местных сторонников?
Не знаю.
В тот вечер в городе было очень много чужих...
Позднее, насмотревшись на воспоминания и на то, как Брук и Сполдинг беседуют в комнате внизу — её обнажённые ступни намеренно оставлены у него на коленях, медленно, едва заметно скользят туда-сюда о его пах; их головы запрокинуты, глаза закрыты, оба притворяются, что просто тихо сидят рядом, — даже когда он небрежно освобождает эрекцию из брюк, Марк забирается в чужую постель. Силуэт Брук пересекает верхнюю ступень лестницы; он слышит, как она сбрасывает одежду, прежде чем скользнуть рядом и прижаться к нему сзади. Она думает, что он спит. Марк закрывает глаза и сам верит в это. Мягкость и тепло её тела пульсирует у его спины, накатывает, пока она придвигается ближе. Её губы нежно касаются его шеи, а потом она замирает — дыхание ровное и медленное, — она дрейфует в места, куда он больше не в состоянии последовать.
Там, в темноте, его настигают видения прекрасной ночной медсестры. Её татуировка серой змеи оживает, обвивает её и яростно сжимает. Но она реагирует так, словно её коснулся возлюбленный, — глаза закатились к белкам, рот приоткрылся в экстазе, — пока другие... двое других... выплывают из теней за ней. Но их лиц он не видит. Скрытые под чёрными саванами, склонившие головы в том, что должно быть молитвой, они тянутся к нему руками, покрытыми влажной землёй.
Словно только что выкарабкались из свежих могил, думает Марк.
Шум внизу прерывает видения — или это сны, ложные воспоминания, посланные, чтобы разозлить и напугать его? — они выгорают и лопаются, как плёнка, застрявшая в проекторе. Марк прислушивается, и чуть выше дыхания Брук слышит, как Сполдинг возится на кухне внизу — должно быть, разжигает печь.
Дождь барабанит по световому люку. Марк смотрит вверх — встречает его взгляд.
Звёзд нет.
Ночь ослепла.
Пять
К утру дождь прекращается, выходит солнце, обещая яркий, ясный и прекрасный день. Хотя Марк лёг спать первым, встаёт он последним. Он просыпается от запаха свежесваренного кофе, и когда спускается из лофта и входит в кухню, понимает: Сполдинг и Брук уже успели принять душ и одеться. Печь работает на полную мощь, и, в отличие от вчерашнего вечера, шале наполнено удушливым одеялом жара.
— Доброе утро, — бодро говорит Брук.
Сполдинг улыбается ему с торца стола, перед ним — наполовину выпитая чашка кофе и пачка сигарет. Он один из немногих знакомых, кто всё ещё курит, хотя и очень редко — всегда так было, — и его почти никогда не видят за этим занятием. — Я знаю, что говорил, что брошу, — произносит он, понимая, что Марк заметил сигареты. — Просто всё никак не соберусь. Всё жду, что это снова войдёт в моду, понимаете? В общем, обещал Скотту не курить внутри, так что я выхожу на террасу. Я рассказывал Брук, как вышел туда первым делом сегодня утром и наблюдал, как солнце поднимается над деревьями. Захватывающее зрелище, просто захватывающее.