Домик маленький, но внутри просторнее, чем казалось снаружи. Старая дровяная печь в углу горит жарко, наполняя дом волнами нестерпимого тепла. Обычно такой уровень теплоты кажется Марку давящим, но здесь он рождает ощущение уюта и уверенности — баюкает знанием, что в этих стенах он в безопасности. Обставленный любопытными сочетаниями деревенского шарма, иронического шика и ряда предметов обстановки, каких скорее ждёшь в дорогой манхэттенской квартире, нежели в домике в лесах Нью-Йорк-апстейт, главная жилая зона состоит из стола в парижском стиле, кованых угловых полок с завитками, на которых стоят разные безделушки и сувениры, и пары удобных кресел, обрамляющих небольшой диван. На кленовом журнальном столике — потрёпанный экземпляр «Мифа о Сизифе и других эссе» Альбера Камю и пара состарившихся фотографий в маленьких настольных рамках. На одной — двое маленьких мальчиков и кошка. На другой — постановочный групповой снимок весьма разношёрстной компании, похоже сделанный на городской улице. Неброский и непримечательный ковёр покрывает большую часть паркетного пола; у дальней стены разделительная ширма с азиатским мотивом стоит раскрытой — словно её там забыли. Вместе с ароматом горящего дерева в воздухе разлит лёгкий запах саше, стены украшены многочисленными картинами в рамах — в основном абстракция вперемежку с репродукцией Уорхола. Один предмет особо привлекает внимание Марка: фотография в формате постера в тяжёлой рамке — женщина в расшитом пайетками рубиновом платье. Грим яркий, она в большом платиновом парике. В руке — микрофон, она, кажется, поёт. Несмотря на явные изменения и внекадровый сценический свет, окрашивающий её мягкими индиго-оттенками, Марк понимает: женщина — его хозяйка; фотография, по всей видимости, запечатлела её во время какого-то выступления много лет назад.
Он немного слоняется по комнате, прежде чем опускается на маленький диван.
Мгновение спустя Уилма появляется в дверном проёме кухни, завешенном чёрными бусами из оникса. Она несёт изящный поднос, на котором расставлены две чашки чаю, молочник, серебряная сахарница с кубиками сахара, миниатюрные щипцы, две ложки, салфетки и небольшая тарелка песочного печенья; ставит его на журнальный столик с улыбкой. Следом соблазнительно скользит чёрный кот с поднятым хвостом и жёлтыми глазами, наблюдающими за ним. — Это мистер Тиббс, — объясняет она, кивая в сторону животного.
— Интересное имя.
— Мой брат был поклонником Пуатье, и, ну, это долгая история. Его имя — своего рода дань памяти брату.
— Привет, — говорит он коту, который, кажется, заинтригован им, но держится на расстоянии.
Передав Марку чашку, Уилма берёт свою, добавляет немного молока и кубик сахара, затем перебирается в одно из кресел и садится. — Да не пялься же так, Тиббс. Это невежливо.
Совершенно безразличный к этому замечанию, кот скользит прочь, запрыгивает во второе кресло и начинает самозабвенно умываться.
Без пальто и солнцезащитных очков Уилма оказывается ещё более хрупкой, чем Марк первоначально думал, а глаза у неё, хотя и красивые, и умные, выглядят очень усталыми. Это человек, проживший жизнь сполна, но большая её часть позади. Несмотря на то что — Марк уверен — она прилагала все усилия, лицо Уилмы заметно постарело по сравнению с тем, что на фотографии, а вместо расшитого пайетками платья на ней чёрные джинсы и чёрный водолазный свитер, которые вместе с чёрными кожаными сапогами красиво контрастируют с серебряными волосами и бледной кожей.
Револьвера нигде не видно.
Марк задумывается, куда он делся.
— Что ж, нечасто я зову незнакомых мужчин к себе в дом, — сказала она ему, пока они ещё стояли снаружи, — но у меня обычно очень хорошая интуиция в таких вещах. Я заметила: заблудившиеся умеют находить друг друга, сами того не сознавая. Может, это синхронность, может, судьба — кто знает? Почему бы вам не войти и не посидеть немного?
— Не беспокойтесь, вам не нужно —
— Вы ведь никогда не причините мне вреда, правда, Марк?
Он смотрел в чёрные линзы. — Нет, мэм. Не причиню.
— Вас самого ведь глубоко ранили, не так ли?
Не зная, что сказать и как ответить, он пожал плечами.
— Войдите на минутку, — сказала она, приходя ему на помощь. — Отдышитесь и выпейте что-нибудь тёплое. Потом позвоним, чтобы кто-нибудь приехал за вами. Я лично не отказалась бы от компании и взрослого разговора для разнообразия.
Марк отпивает чай. Жидкий, но приятный для горла. Ссадины на ладонях — от падения — всё ещё ноют, но кровь уже не течёт, а тепло чашки успокаивает их. Он вспоминает прежние времена, когда умел справляться с такого рода ситуациями, мог легко скользить в любой социальной обстановке и выходить из неё. Теперь ориентироваться даже в самых простых вещах стало невыносимо неловко. — Спасибо, — говорит он, приподнимая чашку. — Очень вкусно.