— Хороший день для чая, — замечает Уилма, закидывая ногу на ногу. — Вы здесь новенький или снимаете?
— Мы с женой и старым другом остановились в шале неподалёку. Они уехали в город за завтраком и продуктами.
— Незабываемое занятие, должно быть.
— Я не должен был, но пошёл гулять, пока их нет.
— Под домашним арестом, значит?
Марк мягко, послушно улыбается. — У меня есть кое-какие проблемы.
— А у кого их нет?
— Это не страшно, я — я имею в виду, я не опасный или что-то в этом роде, просто...
Уилма указывает на поднос. — Возьмите печенье, дорогой.
Марк берёт одно, откусывает. — Спасибо. Вы очень добры.
— Бывают моменты. — Уилма подмигивает. — Откуда вы?
— Из Массачусетса, недалеко от Кейп-Код.
— Как тесен мир. И ещё одна синхронность. Я сама выросла недалеко от мыса. В восьмидесятые немало времени провела в Бостоне. — Она улыбается, но, кажется, озабочена более серьёзными мыслями. — Много лет я жила в Гринвич-Виллидж. Обычно в это время года я здесь не бываю, но мне нужно было куда-нибудь сбежать, и я так надеялась на тишину и покой — в этом месте, во всяком случае, с этим всё в порядке. Я всегда была городским человеком, но научилась ценить это место. Мы — я и мой партнёр Кристофер — купили его несколько лет назад как место для отдыха. Обычно мы приезжали сюда на несколько недель летом. Он любил это место. Впервые я приехала сюда одна с тех пор...
Над ними опускается тишина, неотступная, как стервятник.
— Крис умер несколько месяцев назад.
Он каким-то образом чувствует: за этим стоит нечто большее. Этот человек умер не от сердечного приступа и не от рака — что-то иное, что-то неожиданное и предотвратимое, что-то бессмысленное. Жестокое. В манере Уилмы, в её душе — в том, что видит и чувствует лишь такой человек, как Марк, — есть признаки: осадок зла, характерный для насилия и тех, кого оно метит шрамами. — Мне жаль.
— Спасибо. Мы были вместе очень долго. Ужасно скучаю по нему. — Она делает ещё глоток чая. — Ужасная вещь, но смерть почти всегда такова.
— Да.
— Вы сами кое-что знаете об этом, не правда ли?
Он кивает.
Пока что она оставляет это. — Впервые я приехала сюда в одиночку.
— Мне не следовало вторгаться, — говорит Марк, — простите, я —
— Не говорите глупостей. Вы мой приглашённый гость. К тому же я уже несколько дней здесь совсем одна — копошусь по дому и до бесконечности утопаю в собственной печали. Не правда ли, бодро звучит? — Она берёт печенье с подноса. — Тиббс — прекрасный друг, но молчун. Приятно с кем-нибудь поговорить.
Марк чувствует связь с ней — общее знание и боль. Этот человек хорошо знаком с насилием и страданием, и не в малых дозах. Они родня.
Она кивает на парижский столик — там стоит фотография в рамке: элегантный пожилой мужчина и она, рука об руку. — Это Крис и я, снято в прошлом году.
Марк смотрит на снимок. — Он выглядит хорошим человеком.
— Он был таким.
— Вы выглядите счастливыми.
— Да, — говорит она, и глаза на миг блестят.
— Что случилось, Уилма? — Он хотел бы схватить слова из воздуха и вернуть их в рот прежде, чем она услышит, но уже поздно. Он делает глоток чая, избегает зрительного контакта и доедает печенье.
— Кто-то раскроил ему череп бейсбольной битой, — говорит она ровно.
Марк сжимает веки, укрываясь от мужчины на фотографии и от крови и криков, которые зовут его.
— Он возвращался домой с рынка поздним днём, когда группа молодых людей в машине начала приставать к нему. По словам очевидцев, Крис попытался перейти улицу и уйти от них, но они последовали за ним. Они отрезали ему путь на следующем углу — в одном квартале от нашего дома, можете себе представить? — и один из них вышел и забил его насмерть бейсбольной битой. Прямо на улице. — На этот раз, когда она подносит чай к губам, рука её дрожит. Чашка позвякивает о блюдце. — Страшные вещи... страх, ненависть, злоба.
Не всегда, думает он.
— И такая растрата — такого изумительно доброго и мягкого человека, который в свой худший день и мухи бы не обидел.
Марк чувствует, как печаль бурлит и превращается в ярость. — А вы?
Словно выходя из транса, Уилма меняет позу в кресле и спрашивает: — Что — я?