— В свой худший день — вы обидели бы муху?
Она смотрит в глаза Марка, будто по-настоящему видит их впервые, но ничего не говорит. Очень медленно лукавая улыбка разбегается по её лицу. — Сложно сказать.
— Что случилось с теми людьми?
— Их до сих пор не поймали. Один очевидец записал часть номерного знака, но это ни к чему не привело. Полиция идёт по следу, но, подозреваю, во многом из-за политического давления и внимания СМИ. Это считается преступлением на почве ненависти, но я всё равно не думаю, что дело у них в приоритете. Как бы ни становилось лучше — кое-что никогда не меняется. В конце концов, кому есть дело до какого-то мёртвого педика?
Марк открывает глаза. — Мне.
В эту минуту он завидует Уилме способами, которые никогда не сможет выразить и которых она никогда не осознает. Даже после такого насилия она функционирует. Приглашает чужака в свой дом. Доверяет. Любит. Живёт.
Для Марка пути назад нет. Его тайны — возможно, уже не тайны в её присутствии — это сети, из которых ему не вырваться, убийственные лианы, которые он никогда не распутает, — отчаянные, кровавые руки, яростно цепляющиеся за него снизу и тянущие его обратно к пламени, которое должно было уже сжечь их всех.
С искривлёнными звуками в голове — странными воплями агонии на фоне шума, где-то между далёким гулом вертолётных лопастей и рокотом тяжёлой техники, — Марк убегает прочь, бормоча мантры, чтобы успокоить себя, — заверения и ложь, что всё будет хорошо, если он только останется спокойным и будет дышать. Его глаза цепляются за журнальный столик, ищут на нём что-нибудь — что угодно, — на чём можно сосредоточиться.
Решив, что он переключил внимание на фотографии, Уилма указывает на ту, где двое маленьких мальчиков, и говорит: — Это мой младший брат Дивон, наша кошка Гомер и я. Тогда я ещё притворялась, что зовусь Уильям, как вы видите.
И он видит. Марк смотрит на двух мальчиков и кошку на фотографии, и они спасают его — пусть только сейчас. В этих двоих — в этом маленьком мальчике, которого она называет братом, и в другом, которым она когда-то была, — есть меланхолия. Улыбки предназначены для камеры — просто обман, вытравленный на невозможно молодых лицах. Только кошка кажется настоящей: она уже разгадала тайны, которые эти мальчики так никогда и не постигнут в полной мере. Марк пытается вспомнить собственные снимки из того возраста, но у него не получается. Он знает, что они существуют. Просто не может вытащить их на свет. Детство его было относительно счастливым и беззаботным, и он уверен: на таких фотографиях был бы виден мальчик, блаженно не подозревающий о том, что ждёт его в грядущих годах; человек, для которого отчаяние и боль, подобные тем, что Уилма и её брат переживали уже тогда, просто не существовали.
— Давно это было, — вздыхает Уилма. — Дивон умер, когда мы были молодыми. Не так уж долго после того, как та фотография была сделана. Он был замечательно одарённым рассказчиком, влюблённым в кино, в художественную литературу, во всё волшебное, мифическое и романтическое. Он был очень особенным мальчиком, пророком и моим лучшим другом.
Марк не знает, что сказать, но верит ей.
— Вы напоминаете мне его, — говорит Уилма. — Внешне вы не похожи, но в вас есть нечто похожее — похожая аура, возможно.
— И его тоже унесло насилие?
— Оно унесло нас обоих. — Она отводит взгляд, как будто видит что-то промелькнувшее за окном у дальней стены. — Мы выросли в очень жестоком доме. Наша мать умерла, рожая Дивона, а наш отец был... он был глубоко больным человеком.
Он хочет прикоснуться к ней в эту минуту, взять её за руку, сжать их и сказать, что она не одна. Вместо этого он делает ещё глоток чая и вдумчиво кивает.
— Но боже, какой очаровательный хозяин, — говорит она. — Простите весь этот мрак и уныние, не так ли? Я ужасна: горюю в своём лесном домике и братаюсь с мертвецами, словно жалкая старая дева из старинной сказки — как невыносимо мрачно!
Марк думает о Брук и Сполдинге. Вернулись ли они уже в шале и не обнаружили ли его отсутствие? Наверное, нет — он ушёл... Как давно он ушёл? Будто время здесь больше не существует. И это вполне устраивает. Он указывает на постер. — Вы певица?
— Боже, что вы, дорогой. — Она машет свободной рукой, будто разгоняя дурные запахи. — Я иногда выступала в дрэг-шоу просто для удовольствия. И, Господи, это было удовольствие.
— Уверен, вы были очень хороши.
— Вы добры.
Он отвечает её недавним подмигиванием. — Бывают моменты.
— Ха! — она одобрительно лает.