Смеяться приятно. Он смеялся, не так ли?
— Чем вы занимаетесь? — спрашивает Уилма, а потом, поняв, что он не совсем уловил смысл, добавляет: — В смысле работы?
— Сейчас я в отпуске по болезни, но управляю магазином канцелярских товаров.
Она обдумывает это. — Это ведь не то, кто вы есть на самом деле?
— Нет.
— Какими были ваши мечты?
За окном усиливается ветер. Домик поскрипывает.
— Стать писателем, но это прошло.
— А что пришло вместо?
Крики... ужас... кровь...
— Ничего, — говорит он. — Это не важно, я —
— Понимаю, что мы только что познакомились — и, может быть, больше никогда не увидимся, — но говорить здесь можно. Здесь с вами безопасно, вы понимаете? Здесь, у нас с Тиббсом, вы среди друзей. — Она наклоняется вперёд и похлопывает его по руке. — Вы среди друзей.
— С моей женой и со мной произошло кое-что ужасное, — признаётся он. Слова освобождают его, пусть и ненадолго, и он принимает это облегчение. — С тех пор у меня в голове снятся сны, которых я не понимаю. Что-то происходит, что-то невозможное.
— Я видела невозможное. Прикасалась к нему. Такого не бывает. — Уилма аккуратно ставит чашку с блюдцем на стол. — Многое в жизни — миф, Марк, сказка, полная чудес и красоты, ужаса и страха, любви и ненависти, боли и страдания, зависти и жадности, сострадания и жертвы. То, что мы потеряли, то, что мы забыли, — это то, что иногда сказки правдивы. Судьба привела вас ко мне, чтобы мы разделили именно этот миг и извлекли из него то, что хотим, то, что обязаны. К тому же сказка не может обойтись без феи, не правда ли?
Марк не может вспомнить, когда в последний раз так улыбался. Это ощущается восхитительно чужим. — Может быть, вы моя Добрая Фея.
— Ближе к этому в этой жизни вам, пожалуй, не подобраться, дорогой.
В домике и без того темновато, но снаружи свет изменился. Мир вдруг потемнел — слишком сильно для столь раннего часа. Может, свежие грозовые тучи набежали и заслонили солнце, погружая домик в более длинные, более глубокие тени. Мистер Тиббс поднимает голову, смотрит на окна — проверяет, не стоит ли за этим чего большего, — а затем останавливает взгляд на Марке.
Ты тоже их слышишь, не правда ли?
Марк чувствует, как кивает, — вспоминает паука, плетущего паутину в его больничной палате.
Они прямо за дверью.
Затылок обдаёт дрожью, и острая боль вонзается в висок, а потом стекает вниз в челюсть.
Не впускайте их.
Страх стал его богом. Он смотрит в пол — в поклонении.
Со смиренным вздохом кот снова принимается умываться.
— Расскажите мне о своих снах, — говорит Уилма.
— Есть один старый фермерский дом. — Марк сглатывает, понимая, что говорит об этом впервые. Неужели он здесь именно для этого, как она и предположила? Руки затекли. — Он зовёт меня, тянет к себе по какой-то причине. У меня с ним странная связь — почти духовная. Поначалу дом кажется заброшенным. Но это не так. Там живёт кто-то... что-то.
Уилма кладёт подбородок на ладонь. — Здесь довольно много сельскохозяйственных угодий, — говорит она. — Много старых фермерских домов — одни ещё работают, другие заброшены давным-давно. Вы узнали бы эту местность, если бы снова увидели её?
Он наконец отводит взгляд от пола. — Это просто сон.
— Вы уверены?
Он проводит покалывающей рукой по голове. Кожа головы начинает потеть.
— Вы боитесь этого места? — настаивает она.
— Это как-то связано со всем остальным. С теми вещами, которые у меня в голове с той ночи, когда Брук и я... с той ночи.
— Что за вещи, дорогой?
— Голоса. Ощущения. Послания от...
— От кого? От чего?
— Не знаю.
Она помолчала. — Вы сказали, что с вами и вашей женой случилось кое-что ужасное.
Он кивает.
— И это вызвало в вас эти изменения?
— Да.
— Кое-что о насилии я знаю. Крис умер в одиночестве на городской улице. Мой брат умер у меня на руках в холодном и тёмном месте, в ужасном маленьком пространстве нашего собственного личного ада. Насилие меняет нас. Оно убивает в нас вещи — драгоценные вещи. Но иногда оно пробуждает их тоже. Может быть, оно что-то пробудило в вас.
— Что, например? Безумие?
— Ницше однажды сказал: «Всегда есть немного безумия в любви. Но всегда есть также немного разума в безумии».
— Это не имеет ничего общего с любовью.
— Это имеет ко всему общего с любовью. Любовь связывает и освобождает нас, проклинает и спасает разом. И когда случаются такие ужасные вещи, у нас остаётся только любовь — даже если это просто концепция любви, надежда на любовь, воспоминание о любви. Я вижу, как вы взволнованы, Марк, как вы мучаетесь тем, что произошло, и хотя подробностей я не знаю, я понимаю — поверьте мне. Те вещи у вас в голове — может, не стоит бороться с ними так упорно. Может, стоит позволить им говорить с вами и послушать, что они хотят сказать.