— А что, если они лгут?
Она тепло улыбается. — А что, если нет?
На фоне безупречного фона льда и снега в голове Марка проносятся видения кроваво-красных роз с острыми шипами вместо колючек. — Я думаю, это что-то злое, — говорит он ей.
— Вполне возможно. — Уилма царапает щёку ногтем, выкрашенным в красный цвет роз. — Но зло, в лучшем случае, — трудное определение, более применимое к сфере религии, нежели психологии.
Марк смотрит на неё, наполовину ожидая увидеть вместо неё доктора Берри.
— Те мужчины, что напали на Криса, были злыми? — спрашивает она. — А те, кто причинил вред вам? А мой отец? Может быть. Всё это холодно и одиноко, но это зло — или просто первобытная часть человеческой природы, которую мы коллективно никогда не надеемся превзойти?
— Это вопрос выживания.
— Согласна. Но помните: выживание — беспощадно жестокое предприятие.
— Неспровоцированная агрессия — не выживание. Защита от неё — выживание.
— Но можно привести аргумент, что зло тоже просто пытается выжить. — Она берёт ещё одно печенье с подноса, почти кусает его, но потом передумывает. — Смысл в том, что всё, что пытается общаться с вами, может быть злым или божественным. Но в конечном счёте, если это ваша судьба, необходимый и неизбежный путь, предначертанный роком, — разве это важно?
Обращайте внимание на то, что вам предстоит скоро увидеть.
Мистер Тиббс быстро косится в сторону Марка, сворачивается калачиком и начинает мурлыкать.
— Интересно, что та книга, которую я читаю, перекликается с нашим разговором. — Уилма подхватывает книгу в мягкой обложке с журнального столика и спрашивает: — Вы читали Камю?
— Не очень много. В старшей школе читал «Постороннего».
— Как уместно. — Она кладёт книгу на колени. — Вы знакомы с мифом о Сизифе?
Он роется в памяти. — Это тот, кто должен был катить камень в гору в течение всей вечности?
Она кивает. — Сизиф был проклят богами в подземный мир, где был осуждён катить камень — по существу, валун — на склон горы до самой вершины. Достигнув её, камень скатывался обратно, и Сизиф был вынужден начинать снова. Изнурительный труд был его наказанием — бессмысленный, безнадёжный и повторяющийся. Он был проклят за то, что бравировал страстной любовью к жизни, ненавидел смерть и похитил тайны богов. Это, конечно, восхитительная метафора тщетности жизни, борьбы и пытки разума, тела и души, которая так часто кажется лишённой смысла. Но Камю интересовало не восхождение Сизифа, а именно его спуск. Он пишет, что самое захватывающее в этой истории — когда камень скатывается к подножию горы и Сизиф идёт вниз следом, чтобы начать всё сначала. Ибо именно в этом спуске — когда он погружается всё глубже в подземный мир и тьму, к которым боги прикрепили его цепями, — Сизиф сознательно осмысляет свой ад, осознаёт его последствия и продолжает идти. И именно тогда, предполагает Камю, Сизиф побеждает свой приговор. Камю изображает Сизифа человеком, для которого мука вечна. Но также — человеком, который через неизменную пытку стал лучше и сильнее камня. В этом смысле Сизиф возвышается над ужасами своего существования и становится своего рода героем. В своём торжестве над камнем — даже будучи по-прежнему прикованным к тому, чтобы снова и снова катить его в гору, — Сизиф вырывает свою судьбу из рук богов и возвращает её в свои собственные. Не надо бунтовать против камня. Надо обнять его и бросить вызов пытке, и в этом презрении к своей судьбе — доброй или злой — в конечном счёте стать камнем. В этот момент камень побеждён, и человек, в самом истинном смысле слова, свободен. Как Камю столь красноречиво написал: « Нет такой судьбы, которую не преодолело бы презрение ».
Страх поднимается...
Слушайте то, что вам предстоит скоро услышать.
Марк вспоминает эти слова. Готов поклясться: он слышал их однажды — произнесёнными мужчиной в аллее. И как тогда, они вызывают что-то из глубины внутри него — нечто иначе дремлющее. — Я знаю эту цитату, — говорит он, сердце учащается. — Я... я знаю её.
— Синхронность снова в деле, — говорит Уилма.
Он отвечает алгоритмом томления — мучительным голодом по пониманию в лабиринте скрытых и нечестивых конфигураций, уравнений и возможностей. В далёких мирах рушатся древние храмы; обломки падают сквозь его истерзанный разум, точно дождь из толчёного стекла. И всё это время укутанные в саваны фигуры из его снов безмолвно и неподвижно наблюдают с бдительными глазами проклятых. Укрытия не будет, не будет и убежища. Не теперь. Он понимает это сейчас. Его путь предопределён. Возможно, так было всегда.