— Не давайте им вас провести, — всегда говорил ему Арчи, его сосед по больничной палате. Коренастый мужчина средних лет, шаркавший в пижаме и стоптанных тапочках и беспрестанно черкавший в потрёпанной записной книжке, которую никогда не выпускал из виду, он часами просиживал на краю кровати, уставившись в пространство, с нахмуренным лбом и беззвучно шевелящимися губами. Он без конца проводил рукой по лысой голове и пространно рассуждал о многочисленных заговорах, которые, он был уверен, постоянно плетутся против человечества. — Они ходят и открывают двери, не зная, что на той стороне, видите ли? И потом заставляют нас нестись через них, видите ли? Я знаю, потому что сам когда-то открывал те двери. Теперь я просто подопытная крыса, как и все вы, бедные простаки.
По слухам в отделении, Арчи когда-то был успешным инженером-электриком в одном из ведущих университетов страны и специализировался на изучении и применении электромагнетизма, который он описывал как «наряду с гравитацией — наиважнейшую и мощнейшую силу во вселенной».
Марк до сих пор не уверен, есть ли в этом что-то правдивое об Арчи, но нет никаких сомнений: это человек, для которого линия между безумием и блеском тоньше папиросной бумаги. В любом случае всем было известно: Арчи — постоянный. Он был госпитализирован с начала восьмидесятых. Он больше никогда не выйдет домой. И сам это знал.
Торопясь по холодному лесу, Марк вспоминает одно утро, когда раздавали таблетки. Арчи изучал пилюли в маленьком бумажном стаканчике — как всегда, — а потом, прежде чем запрокинуть их, безнадёжно улыбнулся Марку и проглотил. — Химический апокалипсис, — прошептал он. — Вот что это такое, видите ли? Все эти таблетки и порошки, и уколы, и жидкости на каждом телеканале, на каждой странице журнала, на каждом щите, в каждой домашней аптечке, заполняющие шкафы каждой больницы, — вот как они это делают. Никаких танков на улицах, никакого военного положения, тюремных лагерей, никаких вторжений пришельцев на металлических кораблях. Просто химический апокалипсис, дружище, — вот что это. Он уже начался, видите ли? Они заберут всё у нас, пока мы одурманены, жирны, ленивы, самодовольны и невежественны. И знаете, почему им это сойдёт с рук? Потому что мы сами им это отдадим, видите ли? Мы думаем, что умны, стоим выше всего этого, слишком осведомлены и сообразительны, чтобы беспокоиться о такой чепухе. Подумайте ещё раз. Мир засыпает. И именно тогда они проникают в наши головы и крадут всё, прежде чем мы успеваем заметить пропажу. Как и здесь — кто знает, что они делают с нами, пока мы спим? Мы павшие, видите ли? Это всё испытание — эксперимент, пошедший не так.
Даже сейчас — а может, особенно сейчас — Марк не может не задаться вопросом: а вдруг этот безумный чёрт был прав? В конце концов, вот он — заблудился в лесу, и уже начинается шёпот: голоса напоминают, что стоит вернуться в шале и принять пару таблеток — и всё стало бы намного лучше. Он был бы спокоен и расслаблен, и, хотя вся эта неразбериха не исчезла бы полностью, он, по крайней мере, уже не был бы так озабочен ею. Разве ты не хочешь покоя? Разве ты не хочешь, чтобы твой разум успокоился и перестал бороться с тобой?
— Наш разум нередко подобен бурям, — говорила ему однажды доктор Берри. — И лжецам.
Сосредоточься, говорит он себе. Сосредоточься на здесь и сейчас, на том, что прямо перед тобой. Но чем сильнее Марк концентрируется на окружающем, тем больше лес выглядит одинаково. Становится всё труднее разобраться, где он находится и где был — или не был. Лабиринт деревьев кажется бесконечным. Но за звуками его тяжёлого дыхания — такая тишина, пустота и голость. Он останавливается и смотрит вверх сквозь вихрь снежинок.
В зловещем есть нечто неоспоримо прекрасное.
Острые чёрные верхушки деревьев вонзаются в грифельное небо, и пока его взгляд медленно скользит вдоль горизонта, что-то неестественное на линии деревьев на расстоянии примерно пятидесяти-шестидесяти ярдов привлекает его внимание. Старый потрёпанный крест на крыше, торчащий над деревьями. — Церковь, — шепчет он.
Не понимая, почему чувствует к ней такое притяжение, Марк всё же спешит сквозь лес с новообретённой целеустремлённостью, не теряя крест из виду, пока пробирается по неровной местности. Через несколько мгновений он понимает: расстояние оказалось больше, чем ему поначалу показалось. Невзирая на это, он продолжает, пока не выходит на поляну. Обильно вспотевший, несмотря на падающую температуру, он спотыкается на открытом пространстве, задыхаясь.