Перед ним стоит старая и явно давно заброшенная церковь. Белая краска выцвела и облупилась; строение, заброшенное и отданное на разорение времени и стихий, прогнило и пришло в упадок настолько, что, кажется, достаточно одного хорошего порыва ветра, чтобы оно рухнуло. Перед церковью — то, что, похоже, когда-то было небольшой парковкой, но лес медленно отвоевал её обратно, оставив лишь намёк на то, что здесь было. Слева от церкви остатки узкой извилистой дороги исчезают под кронами деревьев. Когда-то она была (и очевидно остаётся) единственным въездом и выездом отсюда на машине. И самое главное — это даёт ему путь к отступлению: в конечном счёте дорога должна привести к чему-то более похожему на цивилизацию.
Точно движимый невидимыми силами, ветер усиливается и целенаправленно проносится сквозь поляну, через церковь и дальше в лес. Послушные ветви качаются и скачут по его команде, и Марк чувствует, как щёки деревенеют и стягиваются. Щурясь сквозь снег, он осторожно приближается к церкви. Под ветром — другие звуки, в ветре, — он уверен. Далёкие приглушённые шёпоты зовут его, и едва слышный хрип хлюпающего дыхания булькает — почти неразличимый, но такой же реальный, как ветер, его скрывающий.
Порывы постепенно стихают, и лес возвращается в тишину.
Сквозь выбитый парадный проём церкви Марк почти слышит призраков прихожан, поющих гимны: прекрасный хор небесных голосов, дрейфующий эхом по лесу. Just a Closer Walk with Thee, думает он.
Он подходит к тому, что осталось от ступеней, и пытается вспомнить слова. Just a closer walk with Thee...
Хрип становится громче — к нему добавляется низкий стонущий звук.
Grant it, Jesus, is my plea...
Марк взбирается на широкие ступени. Разросшийся сорняк пересекает площадку и продолжается внутрь, — тысячи змей, переплетённых одна с другой в живое покрывало, хрустящее под ногами.
Daily walking close to Thee... Let it be, dear Lord, let it be...
Ещё один стон — громче, сочащийся из церкви. Булькающий и баритональный, это дребезжание лёгких и груди человека, близкого к смерти.
I am weak but Thou art strong... Jesus, keep me from all wrong...
И всё же, когда Марк движется сквозь разбитый проём в тёмную сырую церковь, он знает: в нём есть нечто, несомненно, женственное.
I'll be satisfied as long as I walk... let me walk close to Thee...
Внутри старые деревянные скамьи тянутся по обе стороны прохода, ведущего к остаткам алтаря и огромному витражному окну, занимающему почти всю заднюю стену за ним.
Through this world of toil and snares, if I falter Lord, who cares?
Замысловатая паутина свисает из угловых сводов, и он понимает: за ним наблюдают их создатели. Кроме невидимых, это место давно забыто. Ни один человек не ступал в это здание уже довольно долго, думает он, — по крайней мере ни один человек.
Who with me my burden shares?
Частично сгнившие половые доски скрипят под весом Марка, когда он продвигается дальше. Свет меняется, смещается к более тёмным оттенкам среди потоков света, прорывающихся сквозь дыры и прорехи в строении. И в глубине, сквозь остатки витражного окна, свет фильтруется через разноцветные стёкла, окутывая алтарь и прилегающую зону призрачными синими и красными оттенками, кажущимися чуть более яркими, чем всё, что он видел раньше.
None but Thee dear Lord... none but Thee...
Он останавливается, чувствует, как колени дрожат, а ладони покрываются потом. Там, в дальнем углу, слева от алтаря, сидит фигура, задрапированная в тёмный саван с капюшоном.
When my feeble life is over, time for me will be no more...
Хрип усиливается, и фигура шевелится — как будто только теперь осознавая присутствие Марка.
Guide me gently, safely over to Thy kingdom shore...
Марк дрожит одновременно от холода и страха, наблюдает за фигурой, когда её голова медленно поднимается, капюшон сдвигается и частично падает — открывая изрытое морщинами лицо невозможно древней старухи. Клочки белых волос торчат по бокам капюшона, и она стягивает саван вокруг себя артритными, пятнистыми руками — пальцы скрюченные и скрученные, словно сломанные, ногти бледные и бескровные.
... To Thy shore...
Но именно глаза старухи не отпускают его. Покрытые плёнкой густых молочных катаракт, они кажутся совершенно белыми — будто всё остальное соскоблили.
Тонкие потрескавшиеся губы размыкаются, открывая беззубый рот с чёрными гнилыми дёснами. Голова её вдруг поворачивается в сторону Марка, и она нюхает воздух обвисшим крючковатым носом. Булькающим голосом она говорит: — Чую тебя.