Марк закрывает за собой дверь и опускается на колени. Пол земляной, в основном покрытый соломой. Строение очень маленькое — не больше стандартного сарая, — и в такой темноте он почти ничего не может разглядеть. Ужасный запах человеческих нечистот, мочи и пота заполняет воздух, но, насколько он может судить, строение кажется пустым. Он перебирается к единственному окну на дальней стене, выходящей на фермерский дом, встаёт и хватается за холодные прутья, как узник. Щурясь сквозь ночь, он некоторое время наблюдает за домом — но кроме свечного света в окнах не замечает никаких признаков жизни. Повернувшись спиной к стене, он вытирает лицо и медленно опускается на пол, изнурённый, изо всех сил стараясь думать ясно. Надо найти способ попасть внутрь фермерского дома. Он нисколько не сомневается: Брук и Сполдинг где-то в этих стенах.
Что-то шевелится в правом углу.
— Незачем прятаться, — говорит ему из темноты хриплый мужской голос. — Они уже знают, что ты здесь.
Десять
Спичка чиркает, шипит и вспыхивает. Прежде чем Марк успевает обдумать следующий шаг, огонь касается фитиля маленькой лампы, и свет пробивает дыру в темноте. Спичка гаснет, и лампового света, хотя тусклого, достаточно, чтобы обнаружить источник голоса: пожилой мужчина с волнистой серебряной шевелюрой и такой же неухоженной бородой. Его глубоко изрезанная кожа бронзовая и дублёная от часов, проведённых на улице; глаза — тусклые голубые, прежде, вероятно, весьма выразительные, — мутные и кровавые, несущие в себе грехи и свидетельства человека, много повидавшего и пережившего — и мало из этого приятного. Даже в скудном свете он явно грязен: похоже, не мылся неделями, и запах подтверждает это. Мужчина ставит лампу рядом с собой; свет открывает самодельную соломенную постель у дальней стены, потрёпанное одеяло и ведро, которое, как можно только предполагать, используется для нужды.
Он встаёт на ноги. Мужчина невысокий, но крепкий — в потрёпанной одежде. Он идёт к грубой двери и толкает её, убеждаясь, что она плотно закрыта. — Осторожно, — говорит он, — не впустите ночь.
При зарешеченных, но открытых окнах Марк не усматривает в этом никакой логики, но оставляет это.
Мужчина шустро возвращается в свой угол и садится.
— Кто вы? — спрашивает Марк, всё ещё дрожа от холодного дождя.
— Я никто. Что-то вроде смотрителя при этом месте, можно и так сказать.
— Вы живёте здесь?
Он без веселья смеётся; лёгкие дребезжат. — Не живу уже давно.
— Что это за место?
— Начало. Середина. Конец.
Марк встаёт на колени. — Двое людей — мужчина и женщина, моя жена и друг, они —
— Внутри. — Он кивает на фермерский дом.
— Они здесь? Вы уверены?
— Я помог доставить их в дом.
— Они ранены?
— Надо у них спросить. Авария была серьёзной.
— Они в опасности?
— Мы все в опасности.
— А полиция или —
— Разве ты не знаешь, где ты? — Мужчина выковыривает что-то из бороды и смотрит на Марка так, как смотрят на наивную простоту ребёнка.
Молния мигает. — Кто ещё там?
— Сёстры, — говорит он, отводя взгляд. — И сёстры.
— Хватит загадок, старик. — Марк приближается, игнорируя внезапную волну головокружения. — Пожалуйста, мне нужна ваша помощь.
Тени пляшут по изрытому морщинами лицу мужчины, пока он смотрит на дождь через окно. — Ничто не вечно. У сестёр тоже есть конец.
— Как давно вы здесь?
— Не знаю. — Ветер свищет в открытые окна, гремит в дверь. — Здесь время другое. Никогда не то же самое — не когда мы такие.
— Какие — такие?
Старик скалит коричневые зубы, но не отвечает.
— Я больше не буду спрашивать, — говорит Марк. — Что это за место?
Чуя агрессию, улыбка мужчины медленно гаснет. — Это было не всегда фермерским домом, — объясняет он. — Сначала надо было осквернить землю, воздух — всё.
— Зачем осквернять?
— Только так три сестры могли здесь обосноваться. Они были и в других местах — по всему миру. Столетиями, понимаешь? И если это не закончится здесь, они окажутся где-нибудь ещё — снова тянуть за ниточки. — Он кивает на фермерский дом. — Он построен поверх старого монастыря. Давно — в начале 1800-х — здесь было святое место, или так говорят. Замкнутый орден жил здесь более или менее в одиночестве долгие годы. Но потом местность начала заселяться, и начались вопросы. Сёстры называли себя святым орденом, но никто не знал, откуда они, кто они и что здесь делают. По легенде, церковь не признала их и объявила еретичками. В те времена местным больше и не надо было. Они сожгли это место дотла и вырезали всех до единой монахини... или кем они там были. Дураки понятия не имели, что они открывали.