Высокий наблюдает; рука поразительно тверда. В каком-то смысле он уже мёртв, думает Марк. За теми глазами — ничего. Никакой любви, никакого сострадания, никакой симпатии или эмпатии — только садистская ненависть и холодность, которую почти невозможно представить. Он понимает тогда: он с Брук для этих людей даже не люди, даже не животные. Они едва живые. Они бесчувственные куклы, игрушки без настоящих эмоций, боли или страха. Никто их не любит, и они никого не любят, — поэтому мало что имеет значение — или вообще имеет, — когда их пытают или убивают. Смысла нет. Они не имеют смысла. Они могут делать, что хотят — и это ничего не значит, потому что никто ничего не значит. И дело не в мужском или женском, не в гетеросексуальном или гомосексуальном и даже не в сексе. Эти категории здесь неприменимы. Это насилие и жестокость как спорт, как времяпрепровождение — не больше... но и не меньше.
Он опускает нож. На протяжении всего этого глаза Брук были закрыты, но она возвращается из молитвы, когда тот небрежно захватывает одну из её грудей, сжимает её, а потом тянется назад и хлещет её по ягодицам сильной пощёчиной. — На колени, девочка.
Всё с тем же невыразительным лицом Брук опускается на колени.
Сопротивляйся, думает Марк. Останови это. Но он так неустойчив, что едва стоит.
Высокий кивает напарнику; тот наконец опускает пистолет и — как возбуждённый ребёнок — кидается к Брук. Он грубо хватает её, потом прижимает пистолет ко лбу и расстёгивает ремень.
Боль прожигает голову; комната снова кренится — но Марк всё равно делает шаг к ним. Падает; ноги запутались в брюках вокруг щиколоток.
— Вставай, болван, — хохочет высокий. — Вставай, чёрт возьми.
Марк с трудом снова встаёт на ноги, — но он думает только об игре, в которую играл ребёнком: он и друзья крутились, крутились, потом останавливались и пытались идти. Тогда, как и сейчас, мир смещается и движется как попало. Он шатается; не уверен, не упал ли снова, — потом понимает: всё ещё стоит.
— Ложись вон туда лицом вниз, — говорит он Марку, указывая на диван у противоположной стены.
Марк качает головой.
— Заставь меня сказать ещё раз, — говорит тот, поднимая нож. — И я перережу ей горло, прежде чем он успеет засунуть ей в рот.
— Ты всё равно перережешь, — говорит Марк; слова уходят от него прежде, чем он успевает остановить их. Но это не просто слова. Это правда, и они все знают это. — Ты убьёшь нас обоих что бы мы ни делали или ни не делали.
— Даже если ты прав, — говорит тот, подходя так близко, что Марк чувствует зловонное дыхание у лица, его тепло, — ты хочешь, чтобы я устроил тебе зрелище: как мы убиваем её медленно и красиво?
Он смотрит на Брук, но она не делает зрительного контакта. Смотрит прямо перед собой — точно в трансе — и, предполагает он, в каком-то смысле так и есть. Тело его дрожит, и он уверен: сейчас вырвет, — но не вырывает. Не ещё.
Высокий внезапно выбрасывает кулак; бьёт Марка в живот. Удар двоит его пополам — выбивает большую часть воздуха, — оставляя Марка шатающимся. Не успев оправиться, он чувствует, как мужчина хватает его за затылок и толкает к дивану. Снова запутавшись в ногах, он бросается вперёд — падает на ладони и колени. Он пытается встать, но не может. Разум кричит ему: борись и сопротивляйся, — но тело не в состоянии ответить.
Смеясь, приземистый раз за разом хлещет Брук по лицу головкой эрекции, потом меняет позицию, чтобы лучше достать до её рта.
Сзади грубая рука прижимает Марка, пока его лицо не утопает в подушках дивана и он больше ничего не видит.
Господи, думает он. Как это вообще происходит?
Когда высокий нападающий нависает за его спиной и обводит лезвием вокруг его шеи, Марк решает: этот умрёт первым.
Позже он помнит, как боль убила неверие. Сначала — многократные удары по затылку, когда он пытался вырваться; потом едкая тошнота забулькала, душа его, пока он боролся, чтобы не потерять сознание и сопротивляться. Влажные зондирующие пальцы, давление — и наконец режущая боль: мужчина вонзился в него. Резкая и жестокая, она разнеслась изнутри наружу, вверх вдоль позвоночника и в ямку желудка; горло сжалось, пока тело содрогалось в судорожных сухих позывах; разум — буря безумия и хаоса; реальное и сюрреальное взрывались в одно целое на фоне горячего дыхания, пульсирующего в затылок, и слюны, стекавшей по лицу длинной густой нитью, — всё это под ритмичные стоны и гортанные шёпоты, пока не случилось жестокое и окончательное содрогание и тёплое брызжущее ощущение глубоко в прямой кишке.