Пресс-папье отскакивает с гулким ударом, превращая предупреждение, которое он пытается подать, в приглушённое мычание. Он выглядит ошарашенным, но серьёзно не пострадавшим — сидит несколько секунд, оглушённый; пытается понять, что только что произошло. В тот же момент Марк снова поднимает пресс-папье и снова опускает его на голову мужчины.
На этот раз тот клонится на бок, и Марк набрасывается — снова и снова молотит пресс-папье по голове, пока кровь и пот между пальцами не заставляют терять хватку. Пресс-папье наконец выскальзывает; скатывается с подушек и с глухим стуком падает на пол.
— Заходи сюда, — пытается позвать мужчина, но его голос — невнятное мычание; две тонкие струйки крови уже побежали из ран высоко на черепе, стекая по лицу, точно лозы.
И тогда Марк на нём: долбит кулаками, разбивая нос и рот и вдавливая костяшки в глаза. Когда тот заваливается, Марк хватается за руку с пистолетом.
Держа запястье мужчины с пистолетом одной рукой, Марк замахивается другой и бьёт ещё несколько раз по лицу. Попадает с мерзким звуком, похожим на шлепок. Пистолет выпадает из ладони и отскакивает по ковровому полу, — но Марк продолжает бить его ещё долго после того, как мужчина потерял сознание. Он не бил другого человека уже много лет — с самой старшей школы. До сих пор он всегда ненавидел насилие, считал его отвратительным. Но теперь любит его, нуждается в нём — вдыхает его в своё тело и поглощает так, как вдыхают замечательно свежий глоток воздуха. Это кажется... естественным.
В том, что кажется часами, но прошло лишь несколько секунд, Марк разоружил и обезвредил мужчину. По мере того как это осознание доходит до него, он перестаёт бить и на мгновение отступает. Руки в крови; кожа вдоль костяшек лопнула и покрылась синяками. Он не чувствует боли.
— Слышу тебя отсюда, — говорит высокий с кухни. — Надеюсь, ты не бьёшь так шлюху. Я ещё не закончил с ней — не разделай её всю, кретин. Занимайся лучше с мужиком.
Звук голоса останавливает его. Марк смотрит на кухню; голая грудь вздымается. До кухни — открытая линия обзора, — но мужчина вне поля зрения, вероятно, сидит за столом.
Он находит пистолет и берёт его. Он намного тяжелее, чем ожидалось.
Мужчина на диване стонет.
Движение. За ним.
Брук не спит. Возможно, она бодрствовала на протяжении всего. Всё ещё на боку, она перевернулась и смотрит на него; глаза широко раскрыты. Она медленно, но настойчиво кивает — раз, и ещё раз.
Он отвечает своим кивком, потом разворачивается и поднимает пистолет — наводит его на открытый дверной проём. Другой приходит. Он слышит его.
— Что ты там вытворяешь? — спрашивает тот, пересекая комнату — слишком поздно понимая, что разговаривает с Марком, а не с напарником. Он застывает прямо на пороге кабинета; в одной руке — надкусанный бутерброд, в другой — боевой нож. Застёгнут, но брюки расстёгнуты.
Их взгляды встречаются и переплетаются — ни тот ни другой не произносит ни слова.
— Что за хрень ты собираешься с ним делать? — наконец спрашивает он.
Марк стреляет.
Пистолет отдаёт; кровь брызжет из шеи мужчины, пока тот падает назад и оседает на пол. Он лежит и истекает кровью на ковре — яростно дёргается и пытается говорить; голос превратился в булькающее урчание. Нож всё ещё зажат в одной руке, окровавленный бутерброд — в другой.
Выстрел оглушителен в маленькой комнате; в ушах у Марка звенит настолько, что он больше ничего не слышит. Он чувствует запах пистолета, ощущает его жар и вес в руке, — но все звуки поглощены вакуумом, когда он в отчаянии оглядывается; сначала смотрит на Брук — теперь на четвереньках, ползёт по полу, будто пытаясь убежать, — потом на мужчину на диване, который через усилие возвращается к чему-то близкому к сознанию и пытается встать.
Он поднимает пистолет и целится в мужчину на диване — но не стреляет. Нет, думает он; услышат. Один выстрел могут игнорировать, пропустить или принять за что-то другое. Два или больше — не останутся незамеченными. Услышат. А я не хочу, чтобы они услышали. Не пока.
Марк кладёт пистолет на журнальный столик — на достаточном расстоянии от обоих мужчин — потом вырывает нож из руки высокого. Смотря на пальцы — всё ещё согнутые, будто держат нож, — Марк решает сломать несколько. Сначала ломает указательный — у второй фаланги. Он удивлён необходимым усилием — но, как только понимает, сколько давления нужно применить, продолжает и ломает остальные; с удовлетворением отмечая сдавленные вскрики боли мужчины с каждым новым хрустом кости.