Закончив, — без раздумий и промедления — он разворачивается и широко шагает к дивану; всаживает нож в бедро другому. Он смотрит на него, вогнанный туда, — будто это самое захватывающее, что он когда-либо видел. Может, так и есть. Марк вырывает клинок и снова вонзает в него — раз, дважды, — потом ещё раз.
Странно. Это не похоже на кино, где подобные вещи всегда шумные и театральные. Вместо этого — почти грешно тихо; лишь хрюканье и редкие тихие крики мужчины нарушают молчание.
И он не мёртв. Ни один из них не мёртв. Иногда, думает он, люди умирают не быстро и не легко. Иногда — медленно, неаккуратно.
Мужчина пытается уйти, но лишь успевает скатиться с дивана на пол — хватается за раны и стонет между всхлипывающими криками; лицо написано болью и неверием.
Марк стоит над ним. Он чувствует, как сердце колотит грудь; пульс гремит в ушах и висках. Мужчина не смотрит на него. Он хотел бы, чтобы тот посмотрел, — но тот не смотрит. И всё же — здесь есть нечто странно притягивающее. И тем не менее это хладнокровно и отстранённо; разум, тело и душа превратились в хладнокровную рептильную версию человека, которым он когда-то считал себя.
— Ублюдок, — задыхается мужчина, — ты, ты —
Марк снова колет его — на этот раз в спину, чуть ниже правого плеча, близко к шее. Тот воет и пытается уползти; Марк снова колет — глубже, с большей силой. Клинок цепляется за что-то — возможно, кость — и выгибает запястье. Он едва не роняет нож, — но успевает сжать его покрепче и вырвать из тела мужчины.
Марк отворачивается, когда лента крови брызжет ему в лицо. Он понимает тогда: он всё ещё обнажён. С механическими движениями и бесстрастным лицом он находит брюки и натягивает их. Брук загнала себя в дальний угол комнаты; колени подтянуты к подбородку; глаза как блюдца. Марк собирает её одежду и — не говоря ни слова — кладёт на пол рядом с ней. Прежде чем вернуться к мужчинам, он касается её головы — нежно гладит волосы и щеку. Он хочет улыбнуться, но не может вспомнить, как. — Одевайся, — говорит он ей; голос ровный и спокойный. — Потом вызови полицию.
Она смотрит на него.
— Брук. Одевайся. Потом вызови полицию.
Дрожа, она кивает и начинает одеваться.
— Иди, — говорит он, когда она заканчивает. — Воспользуйся телефоном на кухне.
Она делает движение, чтобы обнять его, быть обнятой, — но он останавливает её, подняв руку, как регулировщик. Он не может чувствовать. Он не может любить. Не сейчас.
— Вызови полицию, — говорит он снова.
— Что... что мне им сказать? — беспомощно спрашивает она.
Марк смотрит на неё. Понятия не имеет. Как это объяснить?
— Они мёртвые? — спрашивает она; голос всё ещё пронизан шоком.
Высокий продолжает булькать и давиться, захлёбываясь собственной кровью, а напарник всё ещё пытается уползти — но никуда не движется.
— Да.
Она кивает — по-знающему, — или, может, он лишь помнит это именно так.
— Не возвращайся сюда, — говорит он.
Она не возвращается.
Марк стоит над высоким; некоторое время наблюдает, как тот борется с дыханием, потом приседает ближе — прикладывает лезвие к лицу. — Почему вы пришли сюда? — спрашивает он тускло. — Почему мы? Кто вы?
Мужчина пытается ответить, но не может говорить — только невнятное бульканье. Жгучая боль пульсирует в прямой кишке Марка; он закрывает глаза, пытаясь отогнать воспоминания об этом мужчине над ним. Он хватает его за плечо и переворачивает на живот. Тот оседает, точно тряпичная кукла — пугающая и внушительная фигура, которую он представлял раньше, — почти уже воспоминание. Марк кладёт нож рядом с ним, потом стаскивает брюки мужчины — дёргает до тех пор, пока они не оказываются вокруг колен. Он берёт нож обратно, наклоняется над мужчиной и подносит губы к его уху.
— Тсс, — шепчет он, пародируя слова нападавшего, — с первого раза всегда больно.
Он всаживает клинок и вырывает; снова и снова заколачивает его всё глубже и с большей силой, пока оба не покрываются его кровью и мужчина не перестаёт булькать и биться. Марк чувствует: тёплая кровь перекачивается из мужчины и растекается по голой груди, рукам и кистям. А потом поднимается тошнотворный запах, заполняя комнату.
Марк откатывается от него, оставляя нож вонзённым в то, что осталось от искорёженного прямого кишечника мужчины, и переводит взгляд на напарника.
Тот видел, что произошло, и отчаянно пытается убраться, — но потерял слишком много крови, получил слишком много ран, — и деваться ему некуда.
— Нет, — умоляет он. — Н-не надо!