Марк приседает и изучает его, точно учёный, рассматривающий лабораторную крысу.
Я могу отпустить тебя... мне не нужно убивать тебя... если скорая успеет достаточно быстро, они могли бы тебя спасти... тебе не надо умирать...
Но ты умрёшь.
Марк взбирается на мужчину и медленным жутким манёвром толкает его назад. Легко прижав раненого к спине, он садится на грудь и сжимает руки на горле. Он смотрит ему в глаза, пока душит его, — никогда не отводя взгляд, даже когда глаза мужчины закатываются к белкам и он выгибается и блюёт и извивается в лужах и лужицах крови и желчи, мочи и дерьма. Что-то покидает Марка в эти пустые жестокие мгновения; что-то глубоко внутри него ломается, рассыпается вдребезги. Что-то, что ему нужно, бежит прочь — и он знает уже тогда: не вернётся никогда. Это невозможно.
Мужчина мёртв. Марк ещё некоторое время продолжает его душить.
Наконец он слезает с него, идёт к дивану и садится — прямо, будто ждёт автобуса; окровавленные руки на окровавленных коленях.
Возьми их глаза, думает он. Надо взять их чёртовы глаза.
К приезду полиции ему это уже удалось.
Одеяла... он помнит, что им дали одеяла. Не холодно, но Брук не может унять дрожь. Он только знает: одеяло, которое кто-то из медиков накидывает ему на плечи, — шершавое и давит на плечи так, что хочется стряхнуть его. Людей в доме много — не только медики и полицейские, но семь-восемь мужчин и одна женщина в деловых костюмах, говорящие тихо или прикрывая рот рукой, — снующие и записывающие, берущие всё под контроль, организующие, задающие вопросы, слушающие, наблюдающие. Они не разговаривают с ним (или с Брук) напрямую — предпочитая оставаться на периферии. Только один — пожилой лысый мужчина в брюках-чиносах и поло IZOD, который явно с ними, а не с местной полицией, — говорит с ними, и хотя выглядит главным, так и не называет себя, а Марк не может вспомнить ничего из того, что он говорит.
Всё это, кажется, происходит так быстро. Все здесь — машины и люди и огни. И вот их нет. Их тоже нет; их с Брук, — они пристёгнуты к носилкам и уносятся в машине скорой помощи. Он помнит, что почти не замечает медиков, пока Брук не тянется через узкое пространство, разделяющее их, и не кладёт одну из рук в его.
Это самое глубокое чувство любви, которое он когда-либо испытывал.
Их везут в больницу, но он её не узнаёт. Или, может, наркотики, введённые в вены для стабилизации и успокоения, затуманили его. Он не уверен. Он знает лишь: его и Брук разлучают, и его уводят длинным пустым коридором в тёмную комнату и оставляют там на носилках. Почему они не включили свет? — удивляется он.
Марк долго остаётся один — то проваливаясь в сон, то выныривая из него.
— Маркус.
Он открывает глаза.
— Маркус. — Голос из темноты. Мужской, он звучит бестелесно и искусственно — будто кто-то говорит через микрофон, изменяющий голос. — Вы меня слышите?
Он пытается говорить, но получается лишь тихий хрип.
— Вы с женой прошли через ужасное испытание, но подробности, касающиеся этого преступления, не должны становиться достоянием общественности. Всё, что нужно знать, — это то, что вы с женой были избиты и ограблены под дулом пистолета двумя беглыми каторжниками, оба из которых в итоге были убиты во время борьбы при вашей самообороне, защите жены и дома. Вы герой, Маркус. Это будет во всех газетах, на местных телевизионных каналах.
— Я сплю? — спрашивает он; горло так пересохло, что говорить больно.
— Что-то похожее, — говорит голос.
— Я... жив?
— Да, Маркус, вы живы.
— Брук...
— За ней сейчас смотрят. Она в порядке.
— Где я?
— Вас привезли в больницу. Вы получили травмы, в том числе серьёзное сотрясение мозга, но физически, по ожиданиям врачей, вы полностью восстановитесь. Остальное... ну, время покажет, не правда ли.
— Кто вы?
— Вас когда-нибудь жалила пчела, Маркус?
— Что? — Голова плавает; темнота движется вокруг, как чернила.
— Пчела, Маркус. Вас когда-нибудь жалила пчела?
Он пытается вспомнить. — Однажды... когда я... когда был мальчиком...
— Однажды было проведено увлекательное исследование с участием пчёл. Хотите услышать?
Он ищет мужчину в темноте, но находит только темноту. Никого.
— Участников не предупреждали заранее, что будут пчёлы, — продолжает голос, — так что укусы были полной неожиданностью; большинство участников ошибочно предположили, что пчела случайно залетела в комнату и ужалила их. Почти все участники реагировали одинаково — вне зависимости от характера или предрасположений и убеждений. Даже самый убеждённый пацифист из них, укушенный, в ответ убил пчелу. И многие шли дальше простого убийства. Боль пробуждала в них что-то первобытное. Они прихлопывали пчелу, топтали её в пыль, ругались на неё — и, за редким исключением, убивали её с яростным гневом. Пчела неожиданно причинила им боль, и в ответ — в страхе и гневе — они не просто убили её, но полностью уничтожили.